В Лос-Анджелесе я пробыл недолго. Я получил от «Форвертса» крупный чек и с деньгами отправился через всю Калифорнию в направлении Аризоны — в Сан-Бернардино. И чем дальше на восток я ехал, тем жарче становилось в вагоне. Жара просто мучает. Солнце пылает огнём. Вентиляторы, открытые окна и даже ветер от быстро движущегося поезда не помогают. Толпа вокруг тепло одета, и мне их очень жаль: они не любят жару. А я уже привык к ней. Весь наш маршрут проходит через горы, леса, долины и реки. Меня поражает организованное искусственное орошение всех садов и кедровых лесов, а также то, насколько умело и научно фермеры управляют своей землёй. Каждое растение расположено так, как будто оно находится в круге, отмеренном циркулем. При этом посадки, разбегающиеся в разные стороны, создают геометрически правильные квадраты, на которые делится всё поле. Издалека видно, что всё поле измеряется квадратами, и каждый квадрат представляет собой чудесный букет. Апельсиновые деревья также посажены с такой же точностью. Деревья и в длину и в ширину стоят по прямым линиям. И пальмы, мир самых разнообразных пальм. Низких и широких, высоких и стройных. С ветвями и огромными листьями наверху, и другими — по бокам ствола. С широкими листьями и с узкими листьями. Таких красивых пальм я никогда не видел ни в Индии, ни в Африке, ни в Израиле. А как изящно петляет наш поезд между гор. И вот он с огромной мощью мчится к высокой горе, и вам кажется, будто поезд сейчас въедет в эту высокую синюю гору. Однако, когда он достигает горы, он поворачивает в сторону, и мы мчимся у подножия горы параллельно ей.

Проезжаем города, посёлки, села. И чем дальше я еду, тем больше мексиканцев приходят, выходят и садятся в поезд.

«Сан-Бернардино»! — кричит проводник. И я выхожу. Пройдя несколько улиц, я сразу заметил, что мексиканцев в городе больше, чем американцев. Об этом свидетельствовали: испанский язык, который слышен чаще, чем английский, вывески на испанском и английском языках, магазины, рестораны и дома в мексиканском стиле.

Я вошёл в «отель», снял номер, съел тамале[247] с супом из горького перца и пошёл спать. Но кто мог спать? В этом отеле жили отбросы города, в основном девушки. Люди кричали, распевали мексиканские песни, шумели так, что мне не удавалось заснуть, но ничего сделать с этим я не мог. Я приехал туда с десятью долларами. И должен был следить за каждым центом. И вскоре я понял, что у меня не осталось ни цента денег. И значит придётся как-то найти работу. Прогуливаясь по улицам, я заметил табличку с надписью: «Скупка старых вещей» и фамилией владельца — Айрон. Я решил, что Айрон — это еврейское имя Аарон. Надо попытаться — возможно, я смогу устроиться к нему на работу. Захожу, встречаю в офисе хозяина, представляюсь:

— Еврей из Лос-Анджелеса. Попал в беду (нет денег) и хотел бы немного подзаработать.

— Ты умеешь писать и считать? — спрашивает он меня.

— И не только, — отвечаю я.

— Очень хорошо, — говорит он.

Он даёт мне задание на счёт. Я делаю его быстро и показываю ему.

— Очень хорошо, — говорит он ещё раз. — У меня работает еврей, которого зовут «Иисус». Он работает у меня скупщиком. Он зарабатывает много денег. Но у него проблемы с полицией, которая требует от него регистрировать все, что он покупает, а также сколько он платит и за сколько мне продаёт. Он не умеет читать, писать и даже считать — галичанин. Он ищет партнёра, который сможет всё это. И ты будешь для него подходящим партнёром. Он действительно ищет такую возможность. Приходи в шесть часов, он будет здесь, и я вас познакомлю.

Мистер Айрон показался мне очень симпатичным, добродушным, умным и остроумным человеком. Мы немного поговорили, а потом он показал мне свою лавку, большую конюшню с ещё большим двором, полным старых вещей: мешков, рухляди, железа, тряпья. Он познакомил меня со своим менеджером, молодым мексиканским пастухом, очень сильным и хорошо сложенным. Его большие черные глаза и белые зубы выделялись на фоне загорелого коричневого лица. Мы уже болтаем втроём. А мексиканец говорит на идише, так что слушать его одно удовольствие. Его идиш насыщен лукавыми и загадочными выражениями и словами, и когда он говорит, ему нравится подмигивать. Могу поклясться, что он говорит на идише лучше, чем на своём родном языке — испанском.

Я пошёл перекусить и сказал мексиканцу, что буду здесь около шести. И в назначенное время я пришёл. А через несколько минут я действительно увидел очень красивую упряжку из двух лошадей с бубенчиками на упряжи и большую телегу, полную старых товаров. Ко мне подошёл Айрон и сказал, что приехал Иисус. Я посмотрел на своего будущего партнёра — невысокого, худощавого и бледного человечка, с множеством веснушек, маленькими заострёнными глазками, бегающими во все стороны, и он произвёл на меня ужасное впечатление. Он начал распаковывать свою тележку со старыми мешками, рухлядью, старыми кроватями, матрасами, печками, тряпичными мешками, проволокой, сталью, медью, бронзой. И сам он всё время говорил о богатстве, которое он заработал. Он подмигнул боссу и указал ему на спрятанный пакет. Это был пакет с электрическими проводами, которые он куда-то прикрепил. На лице мистера Айрона отразилось величайшее удовлетворение: видно, за это можно было получить хорошую прибыль. Он взвесил товар, каждую упаковку по отдельности, подсчитал, сколько ему придётся заплатить за каждую упаковку, и заплатил деньги Иисусу.

Сразу после этого Айрон представил меня Иисусу:

— Еврей из Лос-Анджелеса, хорошо умеет читать, писать и считать. Он ищет работу. Он будет для тебя очень хорошим партнёром.

Иисус остался мной доволен и сразу начал убеждать, что это золотой бизнес, что можно зарабатывать по двадцать долларов в день, а иногда и больше. Сегодня, например, он сделал двадцать два доллара, вот Айрон свидетель. Но у него должен быть напарник, потому что полиция ему слишком «докучает», а у него нет никого, кому он мог бы доверить лошадей с телегой и товаром, а все мексиканцы — большие воры. Воруют у вас прямо под носом. Заключаем договор: затраты пополам и прибыль пополам.

— Было бы хорошо, — обращается он ко мне, — если бы мы оба могли остановиться в одном отеле. Так веселее. Можно вместе гулять, приходить вместе, вместе есть, и не придётся ждать друг друга.

Тем временем он приглашает меня поесть в ресторане.

— Нет, здесь нет еврейских ресторанов, — сообщает он мне, — нам приходится питаться в мексиканских.

Я не могу есть стейк, твёрдый как подошва, тамале, отталкивающие меня своим видом, и суп, который горит огнём во рту. Я вышел из ресторана голодным, а мой Иисус сожрал не только свою еду, но и мою порцию.

Я занял у него пять долларов и в тот же день переехал в его «отель», который ничем не отличался от моего. Та же грязь, тот же мусор, те же девушки, крики, пение, скандалы. Гостиница представляла собой большой чёрный деревянный дом со множеством маленьких темных грязных комнат. Я также не мог спать там, как следовало бы. Почти каждую ночь мы просыпались от происходящих там скандалов или не могли уснуть из-за оргий и вакханалий, которые там устраивались. А мой Иисус каждый час подсчитывал, сколько он мог бы заработать, если бы все девушки принадлежали ему.

Когда мы впервые поехали за товаром, Иисус стал моим учителем испанского и научил как произносить «сакас», «батеяс» (сумка, мясо), как здороваться и разговаривать с мексиканцами. Он также учил меня как воровать, а не считать. Но на это я ему категорически заявил, что такая работа мне не годится. Я не буду этого делать ни при каких обстоятельствах, даже если наше партнёрство сложится удачно. Я дал ему понять, что для воровства я безнадёжно потерянный человек, и пользы от меня в этом деле не будет.

Мы приехали в большую деревню. Он начал кричать, зазывая покупателей, а я ему помогал. Пришли мексиканцы, и он начал торговать своим тряпьём. Приходило всё больше и больше мексиканцев, и это стало настоящим рынком. И тут Иисус предстал во всей своей красе и славе. И надо добавить, что он был специалистом своего дела, знал, как с ними разговаривать, как с ними обращаться и, главное, как себя вести. Стоило мексиканке на секунду отвернуться, как он пользовался этим и каким-то образом тащил вещь к себе или прятал. Я относил все, что он купил и за что заплатил, в тележку. Когда мы выехали из села, первое, что он мне рассказал, это какие дорогие товары он купил и сколько на них заработает. А улица была невероятно красивой. Пальмы, залитые лучами яркого солнца, выглядели величественно. Тихо-тихо. Я не хочу думать о деньгах и заработке, не хочу кричать перед домами на улице, не хочу нарушать прекрасную идиллию природы. Но мой Иисус прозаичен, чрезвычайно прозаичен. И он везёт меня в небольшой мексиканский городок, естественно богатый и красивый, но на самом деле грязный и заброшенный. Широкие строения со множеством дверей, и за каждой дверью живёт целый мексиканский дом. Дети грязные, загорелые, бегают в грязных рубашках. Женщины широкие, бурые, увядшие. Мужчины с накинутыми на себя серапе[248], на головах — широкие соломенные шляпы, но одеты лучше женщин и вообще выглядят красивее их. Иисус предупреждает меня, что, если я хочу жить, мне не следует связываться с мексиканкой, потому что в мире нет таких диких, сумасшедших мужчин, как мексиканцы. Для них в убийстве человека нет ничего плохого.

За день работы я получил девять долларов с центами. Я вернул ему пять долларов и у меня осталось ещё несколько.

Я записал все вещи на официальном бланке, что и у кого мы купили и сколько за это заплатили, а также, что все эти вещи мы купили для Айрона. Иисус был в восторге от заполненного бланка и очень доволен своим партнёром.

Как только мы оба оказываемся в моей комнате, Иисус рассказывает мне истории из своей жизни.

Родился он в бедности в маленьком городке в Галиции, голодал, пока ему не исполнилось шестнадцать лет. У него была ужасная молодость. Тогда его старший брат, находившийся в то время в Сан-Франциско, прислал ему билет на корабль. И он поехал в Америку и обосновался в Филадельфии. Там он много и неустанно работал в магазине, зарабатывая поначалу два доллара в неделю. Потом ещё, пока за четыре недели он не дошёл до шести долларов в неделю. Затем он сделался управляющим в магазине, в котором работал. За четыре года жена родила ему троих детей, двух мальчиков и девочку. Но женщина была с ним зла и спорила с ним и оскорбляла его до тех пор, пока ему не надоели его дети, его трудолюбие и его небольшой заработок, и он оставил всё это кому-то другому, а сам с помощью конторы, занимающейся переездами, отправился в Сан-Франциско к своему брату, который работал в офисе еврейской благотворительной организации. Приехав в Сан-Франциско, он, естественно, остановился у брата и искал, чем бы заняться, надеясь, что брат поможет ему небольшими деньгами. Но у брата денег не было, он и сам был бедным человеком. Брат стал косо смотреть на него, из-за того, что он поселился у него, ничего не делает и даже не платит ему за жильё. Кончилось тем, что брат поссорился с ним и велел ему уйти. Он поехал в Стоктон, где встретил одного из своих соотечественников, бармена. Земляк принял его очень дружелюбно и пристроил к хорошему делу: предоставил дом с тремя девушками — гречанкой и двумя испанками. И с ним всё было хорошо, лучшего и не нужно. Он жил как граф, питался самым лучшим и красивым.

На этом он закончил своё «жизнеописание».

— Вот скажи мне, дорогой мой Янкель (это было его настоящее имя), почему тебя все называют Иисусом? — спросил я его однажды.

Он не хотел мне отвечать, но, когда я пристал к нему, он мне рассказал. И эта история совершенно великолепна.

Действительно, история начинается в Стоктоне, штат Калифорния. Три года он прожил там спокойно и без всяких забот. Девочки были весёлые, послушные, очень красивые. Ему пришлось подготовиться к тому, что в этот город также приедет итальянец с тремя девушками и начнёт конкурировать с ним. Незадолго до этого этот итальянец позвал девушку «гречанку» приехать к нему «поработать». А она была почти его лучшей девушкой. Как бы сильно он ни боролся с этим, это не помогало. Он заметил, что то и дело теряет девушку. И однажды, когда он с девушками сидел в баре своего земляка, вошёл итальянец со своими девушками и сел с ними за один столик. Вначале они очень хорошо провели время: ели, пили, выпили много вина и пива. Все они хорошо ладили, но потом между ним и его конкурентом началась свара, закончившаяся тем, что он бросил бутылку в голову итальянца. А потом он очнулся, сильно испугался и побежал из бара к себе домой, взял с собой вещи, и на поезде сбежал в Лос-Анджелес, где долго скитался и не мог устроиться на работу. Так он провёл шесть недель без какой-либо работы. И однажды субботним днём, прогуливаясь по улицам Лос-Анджелеса, он увидел на углу Главной и Второй улиц «джентльмена» с очень красивой еврейской бородой, проповедующего небольшой группе евреев. Это был миссионер. Ему сразу пришла в голову мысль, что он мог бы заработать здесь несколько долларов. Он дождался, пока «джентльмен» закончит свою речь, и спросил его, сколько он получает за свою работу. «Джентльмен» ответил:

— Двадцать пять долларов в неделю за две проповеди.

— А не могу ли и я устроиться на такую работу?

— Конечно, — ответил тот, — надо только провести небольшую пробу, немного повлиять на настоятеля, и тогда ты обязательно сможешь получить такое же положение.

Янкель пошёл с ним на длительную прогулку и расспросил его о его жизни. Он рассказал ему о своей работе, на которой почти нет работы, и очень хорошо платят, и живёшь как принц. «В магазине с почасовым рабочим днём можно заработать на десять — двенадцать ед за целую неделю. А здесь ты целую неделю принц, не клади руку в холодную воду». Вся работа происходит в течение дня по пятницам и субботам, поговорите час и получите четверть сотни. И миссионер предложил ему встретиться завтра утром, и он отвезёт его к аббату. Он должен сказать аббату, что он сын раввина из городка в Галиции и что он пришёл к выводу, что Иисус на самом деле является сыном Бога, которого его отец ниспослал человечеству, чтобы спасти его от грехов. И теперь он решил сделать миссией своей жизни — проповедь христианства своим обманутым братьям-евреям, чтобы спасти их грешные души. И аббат даст ему должность, а он, миссионер, научит его, что ему следует говорить евреям и какие речи ему следует произносить перед ними.

Так оно и произошло. Иисуса приняли, ему дали «работу» и место для проповеди — на Бродвее возле Шестой авеню. «Джентльмен» приходил к нему каждый день, репетировал с ним речь, и через неделю Янкель уже знал её вдоль и поперёк и добился разрешения «джентльмена» выйти на публику со своей проповедью.

Он собрал группу евреев и дебютировал. Публика начала задавать ему вопросы, на которые он не знал, как отвечать. И он потерпел неудачу. Над ним смеялись, дразнили и даже забрасывали его гнилыми яблоками. «Джентльмен» его поддерживал. В таких случаях он учил его, что сказать, что ответить. И он даже приходил на его выступления и часто помогал ему отвечать на различные вопросы и высказывал своё мнение в дебатах. Ему это совсем не нравилось. Мало того, что его забрасывали яблоками, но ещё и вонючими яйцами, гнилыми апельсинами, заставляли его сушиться.

Он работал так целый месяц. Во время его последней речи у синагоги еврейская толпа настолько рассердилась на него, что даже избила.

Тогда он придумал новый план, пошёл с ним к настоятелю и объяснил ему, что проповедями на улицах мало чего можно добиться. Чтобы действительно спасти еврейские души, нужно что-то вроде синагоги в самом сердце еврейского гетто — на Темпл-стрит, со столами и скамейками, миссионерскими книгами, газетами и журналами. Туда будут приходить интеллигентные евреи, и там можно будет держать речи, а также проводить лекции учёных миссионеров. И кроме того, там должна быть вода долларов на триста. Хозяин на самом деле дал ему деньги, и он действительно снял две комнаты с кухней за семнадцать долларов на Темпл-стрит. Обустройство их обошлось ему в двадцать пять долларов. Он получил от настоятеля различные книги, журналы, листовки, и вот его храм отремонтирован и готов. И действительно в ту же пятницу он произнёс там свою историческую речь.

Только здесь скандалы были покрупнее, чем на улицах. Приходили образованные молодые люди, хорошо знающие предмет, и почти каждый вечер происходили беспорядки, споры и даже избиения. Ему часто приходилось вызывать полицию. Не помогло даже то, что начальник полиции каждый вечер, когда он проповедовал, присылал полицейского. Они, молодые люди, приходили, чтобы выгнать его оттуда. Они сделали его жизнь невыносимой, пока… однажды он вызвал разносчика, продал весь свой храм за пять долларов и немедленно покинул Лос-Анджелес. Теперь, когда у него было достаточно денег, он поехал в Мексику и прожил там хорошую жизнь. Некоторое время спустя он вернулся в Америку и, от нечего делать, связался с Армией спасения[249] и произносил свою историческую речь на их уличных выступлениях в различных городах и посёлках Калифорнии. Ему было очень хорошо в Армии спасения. Он там ни в чём не нуждался, был готов ко всему, «с женой, вином и пением», как говорят образованные.

Он путешествовал по Калифорнии, Аризоне, Вашингтону и всему Западу. Все евреи этих регионов уже знали его и дали ему имя за его речь: Иисус.

— Но тебе, — закончил он свой рассказ, — я могу сказать всю правду, я всё это время был евреем, как и все евреи в мире. Каждый Рош ха-Шана и Йом-кипур я ездил в большой город, молился, как все, щедро платил за своё содержание, бросал деньги во все ящики для подаяний, оставлял деньги на благотворительность и часто отдавал хороший доллар на синагогу.

Однако это продолжалось до тех пор, пока он не приехал в Сан-Бернардино. Здесь у него возникли проблемы с полицией, и ему пришлось остаться здесь. Он полностью порвал с миссионерами и Армией спасения, стал скупщиком старых вещей для Айрона и стал совершенно другим евреем. Он ходит в синагогу каждую субботу и в праздники, является её постоянным членом, жертвует деньги на благотворительность и управляет всем еврейским городом.

Я работал с Иисусом несколько месяцев и с первого дня чувствовал к нему отвращение. Я собрал несколько сотен долларов и решил от него избавиться.

Я рассказал об этом Айрону.

— У меня на тебя другие планы, — сказал Айрон. — Фернандес (мексиканский торговец, который также работал с ним) был арестован в эти дни. Он в приступе безумия выскочил из машины и просто убил детей на улице. Его жена осталась без гроша. Иди к ней и скажи, что я тебя послал. Возьми у неё лошадь и телегу. За это тебе придётся платить ей по доллару в день, и ты сможешь заниматься торговлей совершенно самостоятельно.

И это то, что я сделал. Молодой красивой мексиканке план очень понравился, и она с радостью приняла предложение. Она будет запрягать мне лошадь утром и распрягать, когда я приведу её обратно, а утром будет давать по мешку овса для каждой лошади. В то же самое время она рассказала мне, что её мужа на короткое время отправляют в психиатрическую лечебницу.

И я начал работать один. Хоть я и не зарабатывал так много, как раньше, я чувствовал себя гораздо лучше, освободившись от подлого Иисуса с его воровством, ложью и цинизмом.

И вот однажды, когда я подъехал к мексиканской девушке в телеге, запряжённой лошадьми, я заметил Иисуса в её конюшне. Я не обратил на это никакого внимания. Но как-то раз, когда я приехал с лошадью и телегой, ко мне подошла мексиканка и со слезами на глазах попросила освободить её от Иисуса — он не оставляет её в покое.

— Он говорит ей наедине, что ей следует поехать к нему в гостиницу, он достанет ей хороший номер, он угостит её самым лучшим и красивым, он оденет её в шелка и бархат, и ей не придётся ничего делать. Она будет жить как принцесса. Но это зависит от того, что ему от меня нужно, а я этого не хочу, — закончила она. Я пообещал ей, что позабочусь о том, чтобы он больше не делал ей постыдных предложений, и покинул её двор.

Вечером я зашёл в комнату Иисуса и в резких словах сказал ему, чтобы он перестал ходить к мексиканке и не делал ей постыдных предложений.

Он сразу начал использовать самые грязные слова и оскорбления, а также сказал мне, что не моё дело вмешиваться в его дела. Мы начали ссориться, и дошло до того, что он осмелился меня ударить. Я взял его за руки и сказал, что если он будет драться, то пожалеет об этом, потому что я намного сильнее его, и совсем этого не хочу. Но я настаиваю на своём: ему не следует больше ездить к мексиканке, а если он поедет, я пойду в полицию, с которой он и так, встречается каждую субботу, принося десять долларов для его жены и детей. И это сработало. Он пообещал мне, что больше не будет к ней ходить. Больше я его в этом доме не видел.

Конечно, мы прекратили общение.

Две недели спустя я торговал в мексиканском городке Колтон. Должно быть, было шесть вечера. Вдруг я услышал вдалеке крик:

— Хей!

Я поворачиваю голову и вижу лошадей и телегу Иисуса.

— Что?

— Уже поздно. Тебе пора домой.

Для него «неэтично» ехать одному через Сан-Бернардино, и он просит меня привязать лошадь к его телеге и сесть в его повозку.

— Настало время Рош ха-Шана. Вам не нужно злиться. Это нехорошо для сердца. Они целыми днями поют эти чудесные мелодии, а Вы так неэтично…

Я был немного тронут его настроением и сел на его повозку. И так, мы преодолели больше половины пути.

Вдруг он поворачивается ко мне и спрашивает:

— Где Вы проведёте Рош ха-Шана и Йом-кипур?

— Я подумываю о поездке в Мексику, — ответил я.

— Настоящих синагог там нет.

— Ну, я обойдусь и без неё.

— Да, но где Вы будете молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур?

— Я не буду молиться.

— Как может еврей не молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур? — спросил он меня с волнением.

— Ну, проще говоря, ты просто не молишься.

Моё спокойствие ещё больше его разозлило, так, что он обезумел от гнева.

— Я не понимаю, — кричал он, — если бы все евреи думали и поступали так, как Вы, что бы осталось от иудаизма?! Впервые в жизни я слышу такое от еврея. Понимаете, — гордо воскликнул он, — я уже двадцать два года в Америке, почти всё время отлучённый от евреев и иудаизма, вдали от любого крупного еврейского города, и каждый год, Бог знает, сколько мне это стоило, но Рош ха-Шана и Йом-кипур я провожу в Лос-Анджелесе, а иногда даже в Сан-Франциско. Возвращаюсь к свету, плачу за это хорошо, совершаю алию[250], не думая о том, сколько мне это будет стоить. Я плачу за хороший, приличный город и сижу со всеми видными собственниками вместе, даю синагоге ещё несколько долларов, и я — еврей среди евреев. В то же время еврей должен знать, что хотя бы раз в год, он должен вспоминать о своём еврействе. А Вы это сбрасываете со счетов. Даже гои ходят в церковь и соблюдают свои праздники. А что касается Вас, то я уже не знаю, что думать. Вы не еврей и хуже, чем гой. Слезьте с моей телеги сию же минуту. С таким, как Вы, путешествовать опасно.

Эта речь очень возвысила его в моих глазах.

Однако больше мы не встречались, потому что вскоре я уехал из Сан-Бернардино и больше там никогда не был.