Когда мы с Лизой приехали в Нью-Йорк, мы сначала сняли комнату, а затем переехали в квартиру где-то в центре города, недалеко от Четвертой улицы, с моими сёстрами Шифрой, Бертой и Соней. Я начал искать работу, но так и не нашёл её. Несколько долларов, которые я привёз с собой из Чикаго, были быстро израсходованы, и я оказался в тяжёлом положении. Это было в год великого кризиса. Банки рухнули, предприятия закрылись, а экономическая жизнь сократилась. Даже те, кто раньше хранил деньги в банках, потеряли свои сбережения: банки либо закрылись, либо перестали выдавать деньги. Армия безработных продолжала множиться и расти. Каждый день добавлялись новые кадры безработных. Кредитование полностью остановилось, малый бизнес стал постепенно закрываться. Был ужасный голод, который затронул экономически более слабые элементы, особенно массы иммигрантов. Кризис затронул всю страну.
Я жил с сёстрами четыре месяца. Конечно, я не нашёл работы. Мы оказались в величайшей нужде. Поскольку мы не могли ничего заплатить за квартиру, нас выселили. Дошло до того, что я занял у своего дяди, доктора Шломо Мишкина тридцать долларов, и снял себе новую квартиру на Саффолк-стрит в доме известного богатого анархиста Барона[235].
Моя квартира была старомодной тридцатиметровой квартирой. Никакого комфорта, почти как в наших маленьких штетлах. Летом было слишком жарко, а зимой слишком холодно. Я купил старую мебель и поселился там. У меня снова не осталось ни цента. И вот начался настоящий голод. Ещё было хорошо, что время от времени коллеги и друзья приходили с несколькими центами и бежали купить чего-нибудь поесть. Кроме меня и Лизы, в квартире голодали многие другие. Мой младший брат Веня, мой соотечественник Борис Сверженский, его друг Хаим. Было лето, и они спали на крыше, а у меня ели и пили. Мы жили по-коммунистически. Если у кого-нибудь из нас появлялось несколько центов, которые мы где-то одолжили накануне вечером, то у нас была еда, но большую часть времени ни у кого из нас не было денег, и мы все голодали вместе. И вот уже месяц, два месяца я не платил за квартиру — всего восемь долларов в месяц. И хозяин квартиры начал настаивать, что я должен ему заплатить. Тогда я написал письмо своему другу из Варшавы Исааксону, который тогда находился в Одессе и работал бухгалтером в большом часовом магазине, рассказав ему о своих проблемах и попросив его о помощи. Примерно через пять недель я получил от него денежный перевод на пятьдесят долларов. Вы можете себе представить мою огромную радость. Для меня это было так, словно он спас меня от голодной смерти; но тогда я очень волновался, не зная, как добыть денег. Я попросил моего хозяина, крупного анархиста Барона, который хвастался, что Бакунин[236], Кропоткин и Рокер были его лучшими друзьями, и что он до сих пор работает на благо человечества, обналичить чек.
— После этого, — добавил я, — возьмите шестнадцать долларов, которые Вам причитаются, а остальное принесите мне.
То есть остальные тридцать четыре доллара. Он взял у меня вексель, который был мной подписан и больше ко мне не приходил, и я снова оказался без денег и в отчаянном положении. Кризис продолжал распространяться и ухудшаться, а люди свирепствовали от голода. Люди совершали набеги на продуктовые магазины и грабили их, совершали набеги на пекарни и отбирали всю выпечку. Люди попали в тиски голода. Хотя в городе были открыты точки общественного питания, где можно было получить хлеб с чаем или супом, большинство евреев не хотели ими пользоваться и предпочитали голодать.
Потом один из спящих на моей крыше, интересный юноша, самостоятельно изучавший Пшибышевского[237] и Ницше[238], был полностью потрясён кризисом и покончил с собой, наглотавшись газа. Конечно, в тот день я был совершенно вне себя. Я просидел с мёртвым несколько часов и был в ужасном настроении. Вдруг заходит его друг, Сэм Гольдман, подходит к мертвецу, смотрит на него некоторое время, тихо сидит и отдыхает, а потом идёт к газовому счётчику, проводит там четверть часа и вытаскивает из него три четвертака — семьдесят пять центов и выходит из дома…
Думаю, это не хуже, чем воровать хлеб.
В итоге квартира хозяина — борца за человеческое счастье — была покинута. Я мог бы остаться там гораздо дольше, потому что я всё равно переплатил за неё больше двадцати долларов, но я покинул не только Саффолк-стрит, но и Нью-Йорк и переехал в Бронзевилль[239], где началась реконструкция и мне пришлось заплатить ту же цену за четыре новых и комфортабельных номера, что и за предыдущие три брошенные комнаты Сюда переехали две мои младшие сестры Берта и Соня, и это мне немного помогло. Они много работали. Кризис продолжался. Я не видел для себя выхода. Я не знаю, как я пережил это ужасное время. Ситуация стала ещё хуже, когда моя Лиза родила ребёнка, девочку, которую мы назвали Зфорой. Да, мои друзья, коллеги и родственники нас не бросили, поддерживали, как могли, но такая жизнь унижает человеческое достоинство. И я решил покинуть Нью-Йорк и отправиться куда-нибудь подальше… и обратился к своему другу из Сент-Луиса Питеру Кану, который попал в Лос-Анджелес, где прожил уже несколько лет и работал там на большой базе, полной овощей и фруктов. Я написал ему о своей ситуации и сообщил, что планирую переехать в Калифорнию, если там можно наладить жизнь.
В конце концов я получил от него ответ, что я обязательно устроюсь там на работу и мне следует немедленно туда приехать. И я стал готовиться к долгому пути с Лизой и моим ребёнком. И с помощью «Конторы переселения» (общества по переселению евреев из больших городов по всем штатам) отправился в дальний путь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес вместе с Лизой и Зфорой.