Как я уже сказал, я получил работу на следующее утро после прибытия в Чикаго. Выйдя утром из дома моего друга Зильберштейна, я купил чикагскую еврейскую газету «Курьер»[234] и прочитал её от первой до последней страницы, из любопытства посмотреть, какое лицо у чикагской газеты. Меня также заинтересовали анонсы. Я только что заметил небольшой анонимный комментарий о том, что фабрика по производству галстуков ищет закройщика. Я немедленно поехал туда. Босс очень обрадовался мне, и не зря; на прошлой неделе от него ушёл портной, заказов было много, а галстуки кроить некому, а если их не кроить, то и девушки, которые у него работают, не имеют работы. Он давал объявление целую неделю, и никто не пришёл. Он спросил меня, сколько мне нужно за работу, и я ему ответил, что моя цена — пятнадцать долларов в неделю. Он начал торговаться и предложил мне десять долларов. Я для себя решил, что меньше, чем пятнадцать я не возьму, и в конце он мне сказал снять куртку, то есть согласился на пятнадцать долларов в неделю. Он вынес заказы, показал мне все картонные формы, по которым вырезали шёлковую ткань для галстуков, и ещё формы для нижних юбок, и я их забрал. Разложил шёлк штабелями и с помощью специального ножа начал отрезать куски на галстуки столько, сколько того требовал заказ. Хозяин стоял вдалеке и не спускал глаз с моей работы. Очень неудобно работать, когда за каждым твоим шагом следит тот или иной начальник. Это своего рода тест. Но через час я увидел улыбку на его напряжённом лице, и понял, что сдал экзамен и буду здесь работать.

В первый и второй день я работал в обычное тогда время с восьми до шести, с часом на обед, с двенадцати до часу. На третий день он попросил меня поработать ещё часик — завтра ему надо было сдать заказ на галстуки. Я сделал это для него и проработал дополнительный час. На следующий день он попросил меня поработать ещё два часа. И вот неделя закончилась, и я отработал десять дополнительных часов и получил зарплату около двадцати долларов. Такую сумму за неделю работы я ещё никогда не получал. Но эта неделя меня ужасно утомила. Я мало спал и выходил из магазина только с одним желанием: лечь на кровать и отдохнуть. И как только я ложился, в то же мгновение засыпал, и не было сил даже сходить вечером в ближайший ресторан перекусить. На второй неделе я работал сверхурочно ещё больше, и моя плата уже превысила 20 долларов. Для той эпохи, когда рабочие получали 7–8 долларов в неделю это было очень большой прибылью. Я всегда ненавидел так работать и никогда не гонялся за деньгами. Я настолько вымотался за две недели работы, что у меня просто не было больше сил волочить ноги. И я начал жаловаться своему начальнику, что не могу так рабски работать. Что я даже газету почитать не могу, что хожу как пьяный, чего терпеть не могу. И я советую ему найти другого работника. Две недели я снова работал так же усердно и энергично протестовал всё время, пока работал. Я прощал ему переработки, но хотел иметь вечера в своём распоряжении. Подождав ещё недельку, я поставил ему ультиматум: либо я прекращаю работать сверхурочно, либо я увольняюсь. Я больше не могу так работать. Каждый день я ругаюсь со своим начальником, каждый день у нас скандалы, что бы об этом ни думали люди. А моя усталость выражалась уже в том, что по дороге на работу у меня болели ноги, я чувствовал боль во всем теле, недомогание, покалывание, мурашки. Я стал совершенно апатичен ко всем и всему и когда мой выходной наступил в воскресенье, я весь день пролежал в кровати, и не было даже желания выйти на улицу, пообщаться с друзьями, сходить в театр или развлечься.

Я проработал так семь недель, а на восьмой неделе после получения зарплаты не вышел на работу. Он написал мне письмо с просьбой прийти на работу, а я даже не нашёл времени ему ответить. Он сам пришёл просить меня поработать у него, а я даже не захотел с ним разговаривать. И больше я его не видел.

Я отдыхал четыре недели. Отказался от вечеринок. Я немного писал, принимал гостей, сам ходил к друзьям и читал — читал много, как будто хотел с пользой использовать время, потерянное за семь недель. Тем временем я получил телеграмму от Гольдберга, который в то время находился в Новом Орлеане, с предложением прочитать несколько лекций в Чикаго, где он остановится на несколько дней на обратном пути в Нью-Йорк. Конечно, мы с коллегами это устроили. Он прочитал две лекции, и мы организовали для него великолепный банкет.

После банкета я начал работал в христианской фирме по изготовлению галстуков. Где-то на Мичиган-авеню, недалеко от озера Мичиган. Здесь ситуация полностью изменилась. Мастерская была большая, очень просторная, со мной работали ещё четыре закройщика. В первый день моей работы, когда рабочие заметили, что я тороплюсь, они отругали меня и сказали, чтобы я не торопился, работал медленно и не старался. И я с радостью последовал этим советам. А рабочий день в магазине меня совершенно не утомлял, и я всегда приходил домой в хорошем настроении, с удовольствием ужинал и мог проводить время с коллегами и друзьями, а также ходить на встречи. Я восстанавливался в магазине и чувствовал себя совершенно нормально, и мой заработок без сверхурочных был такой же, как и на предыдущей работе — пятнадцать долларов в неделю.

Я уже хорошо обосновался в Чикаго и жил в хорошей четырёхкомнатной квартире с прекрасной мебелью. Мы жили втроём: Лиза, Брахман и я. Также у нас уже был заготовлен уголь на всю зиму.

Но мне не хватало Нью-Йорка, моих друзей, знакомых и коллег, братьев, сестёр, дядюшек, тётушек, и с течением времени тоска становилась всё сильнее и сильнее, пока однажды утром, когда я завтракал вместе с Лизой и Брахманом, я не задал чёткий вопрос:

— Что вы думаете о том, чтобы покинуть Чикаго и поехать в Нью-Йорк?

Они согласились со мной, что это блестящая идея. И тут же решили, что мы с Лизой поедем на неделе, а Брахман приедет позже. И вот мы уже готовимся к поездке.

Настал последний день моего пребывания в Чикаго. Ко мне приходит друг и предлагает сходить в ресторан Ламеда Шапиро поиграть в шахматы. А у меня всегда есть время поиграть в шахматы. Я с удовлетворением принимаю приглашение, и даже Брахман и Лиза говорят мне идти, они сами соберут вещи, мне не о чем беспокоиться, они всё уладят. И я пошёл и целый день играл в шахматы с Шапиро. Часы уже показывают шесть, семь. Я хочу домой, но Шапиро останавливает меня:

— Нам предстоит сыграть ещё одну игру.

Мне дают поесть, я долго играю, и снова собираюсь идти домой, но меня останавливает толпа. В девять часов вечера приходит другой мой друг и предлагает: «Пойдём к Мышковскому». Мы отправляемся ко мне. Входим в квартиру — полная темнота. Не слышно ни звука. Вдруг раздаётся громкое «ура», становится светло, и я вижу столы, накрытые всевозможными яствами, и около тридцати человек вокруг столов. Я долго не мог прийти в себя от «ура» и внезапного перехода от темноты к свету. Потом, когда я узнал обо всех подробностях, я был тронут до слез. «Вечеринка-сюрприз» продолжалась до четырёх часов утра, когда я попрощался со всеми.

А на следующее утро я вместе с Лизой и Брахманом покинул Чикаго и направился в Нью-Йорк.