Мне повезло, и я уже не в России, а в Европе. До сих пор у меня было странное детское восприятие Европы. Мы, дети России, Литвы и Польши, не считали себя европейцами. Мы отсталые, мы тёмные, мы под деспотией. Но там, в Европе, всё по-другому. Они могут быть прогрессивными, образованными, отсюда и цивилизация, культурная жизнь, интересы народа. Сколько дифирамбов в адрес Европы я слышал в молодости? Сколько песен было спето о правде, справедливости и красоте, царящей в Европе, и сколько статей я с увлечением читал, описывающих Европу как рай на земле? И что меня больше всего привлекало, так это положение евреев в Европе. Пустячок. Евреи равноправны, против евреев не существует никаких ограничений, евреи занимают там высокие посты, евреи там очень богаты. Крупнейшие банкиры, бизнесмены и даже профессора — евреи. Евреи не знают ничего о погромах. Это результат европейской цивилизации, культуры… Наши первые просвещённые евреи получили свои знания через немецкий язык. Каждый просвещённый еврей стремился выучить немецкий язык и через него войти в семью цивилизованных людей. Всё это тянуло меня относиться к немцам и их отечеству с большой добротой.

Россию, за её отстранённость и отношение к моему народу, я никогда по-настоящему не любил. Там я сталкивался с антисемитизмом на каждом шагу своей юности.

Коллеги-христиане смеялись над моим еврейством, над моим народом. Мои учителя рассказывали глупые истории о евреях, выставляя их скупыми, жадными и трусами. Священник однажды в моем присутствии изобразил евреев проклятыми Богом за то, что они распяли Сына Божия. И наказание Божие было весьма сурово: Он приговорил их никогда не иметь родины, скитаться, как цыгане, по чужим землям и нигде не находить дома. Они должны быть чужаками, неспособными поселиться нигде. И везде они должны быть тяжким бременем для местного населения.

Когда я окончил школу, меня не пустили ни на одну должность, в то время как все мои одноклассники-христиане преуспевали.

Я всегда читал русско-еврейскую прессу, и каждая страница «Восхода» или «Еврейской жизни» была наполнена ненавистью и злобой по отношению к правителям России. А кроме того, гонения на евреев так на меня действовали, что я подолгу ходил как пьяный и не мог успокоиться. Я так и не смог полюбить страну, в которой родился. Даже когда Россия, ко времени моего отъезда из неё, вступила в войну с Японией, она не смогла заслужить мои симпатии. Наоборот, я от всей души радовался её поражениям. Надеясь, что разбитая Россия уступит требованиям либералов, демократических и передовых слоёв бедноты, населяющих огромную Российскую империю, и от этого мы, евреи, только выиграем.

Нельзя сказать, что, проезжая через Германию, я столкнулся с другим отношением к пассажирам-евреям. Слово «юде» я часто слышал произносимым с пренебрежением. Часто кондукторы отклоняли мой «немецкий». Даже отношение к нам со стороны немецких пассажиров было откровенно антисемитским, что вызывало во мне горькое чувство к высококультурной и цивилизованной Германии и её христианскому населению. Правда, во время моего путешествия по Германии я заметил, что крестьяне и рабочие живут здесь гораздо лучше, чем в России. Их жилища более человечны, их пища намного лучше, их одежда богаче. Однако я уже тогда заметил, что русские гораздо более приятные люди, чем немцы. Тем не менее я получил массу удовольствия от чистоты и красоты немецких деревень и городов, мимо которых мы проезжали, а также от интеллекта населения.

И вот мы в Торне (Торуне) первом большом немецком городе. Заходит немецкий полицейский, задаёт мне несколько вопросов и просит выйти вместе с ним из поезда. Он уводит меня в здание дезинфекции — в «мойку», как называют этот дом еврейские иммигранты. Он объясняет мне, что в России сейчас свирепствует холера и поэтому приходится дезинфицировать меня и мои вещи. Всё моё «Я» протестует против этого, но терпит неудачу, мне нужно идти. Он показывает мне дом, куда ведёт меня. Огромное старое здание, почерневшее от времени. Я вхожу. Всё помещение наполнено паром, так что я не вижу людей, находящихся в доме. Мы все чувствуем себя заключёнными. Двери массивные и заперты, окна выкованы из железа, за нами наблюдают.

Мои глаза привыкают к пару, и я уже замечаю своих товарищей по заключению: евреев, христиан, татар, все они из России, и едут в Англию, Америку и Африку. Но большинство из них — евреи, которых гонит голод и лишения в дальние страны, может быть, им там будет чем питаться, и они смогут спать спокойно и не быть такими притесняемыми, как в России. Ужасающая картина: все они измотаны до смерти, унижены, оскорблены, и все с кульками. Сидеть негде, в основном сидят на багаже. Уныние, или, вернее, печаль, охватила всех. Все растеряны и одолеваемы ужасными мыслями. Первое прощание с самыми родными и близкими, и при первом шаге в чужие страны, такая унизительная встреча.

Нас разводят группами по разным комнатам дома, заставляют принимать домашнюю ванну, обливаться горячей водой, натираться мылом, и всё это под присмотром ответственных лиц. Вещи у нас забрали, их тоже надо продезинфицировать. После дезинфекции вещи нам вернули в виде влажных, не отжатых тряпок.

Публика в высшей степени раздражена.

Но люди молчат. Мы одеваем эти вещи — они стали узкими, короткими и тесными. Мы все похожи на ряженых в Пурим[171]. Это трогает сердце каждого. Но никто не говорит ни слова. Юные девушки и женщины переживали больше всех. У них не было головных уборов, а вместо одежды им приходилось носить тряпки. И их ужасу, не было границ.

После банной процедуры нас всех вызвали в кабинет. У всех время от времени спрашивали, куда он направляется, и всех заставляли покупать билеты на корабли здесь, в Торне, и плыть на немецких кораблях из немецких портов Гамбурга или Бремена. И тогда я понял, что «мойка» происходит не из-за холеры или других болезней, что правительство Германии заботится не столько о нашем благосостоянии, о нашем здоровье, а делает всё это в интересах немецкого пароходства, в интересах немецкого капитала.

Нас выпустили из «мойки», и мы пошли дальше — мы идём уже большой толпой в сотни человек. Нам дают самые старые вагоны. Тут очень многолюдно, поэтому мы не можем повернуть назад. И иногда за нами наблюдают. Они присматривают за нами, чтобы не случилось ничего плохого. Все знакомятся, люди дружатся, создаются особые группы.

Развивается, если это можно так назвать, иммигрантское сознание, иммигрантская солидарность. Все несут ответственность за каждого, и каждый за всех. Вы делитесь каждым кусочком, уважаете друг друга, и каждый хочет чем-то помочь своим попутчикам.

И вот мы прибыли в Берлин, но не на главный вокзал, а на боковой вокзал. Мы можем спуститься, умыться, перекусить, взять стаканчик пива.

Среди прочего я купил две книги Льва Толстого: «Моя исповедь» и «В чём моя вера». Ко мне подходит жандарм, берет книги из моих рук, рассматривает их и, заметив, что они Толстого, спрашивает меня, зачем я читаю произведения Толстого, они плохие. Тем не менее он в гневе вернул мне книги. Испугавшись, я очень обрадовался, что он меня не арестовал.

Жандарм не сводил с меня глаз. Он предупредил меня, что мне следует сесть на поезд, который отвезёт меня на другую сторону немецкой границы, чтобы я, «Der Ostude» (восточный еврей), не выскользнул из его рук и не остался в его чистой, красивой, цивилизованной Германии, которую я обязательно оскверню своим присутствием… Несмотря на то, что массовая еврейская эмиграция просто обогатила Германию, оставив там миллионы долларов, они обращались с нами, как с самыми низкими из существ. Нас оседлали и взнуздали, держали хуже, чем в тюрьме, угрожали за неподчинение или выражение собственного мнения высылкой обратно в Россию. Карантин и баня оставили глубокий след в психике эмигрантов. Карантин длится всего несколько дней, но остаётся в памяти на всю жизнь.

Мой маршрут был из Турина в Берлин и из Берлина в Бремен, откуда мне нужно было отправиться на корабле в Лондон. И до Бремена мы полностью находились под надзором немецкой полиции и проводников поездов. Нас втиснули с тюками и сумками в вагоны, предназначенные для лошадей и животных. Как будто задыхаешься внутри: люди разговаривают, люди кричат, дети плачут, приходят служащие поезда, оскорбляют пассажиров, просто запирают их и угрожают смертью. Люди в шоке, и все молчат. Наш поезд перемещается по всей Германии, мы проезжаем через ряд деревень, небольших городков и крупных городов.

Когда я проезжал мимо деревень, мне очень понравилось, что крестьяне работают интенсивнее и лучше используют каждый клочок земли. Дома чище, уютнее, в основном свежевыкрашенные, на окнах занавески и вазы, вокруг домов — сады и кедры. Города тоже производят очень хорошее впечатление: чисто, красиво, улицы прямые, дома показывают хороший вкус строителей. Здесь всё имеет причину, план. Многие заводские трубы поднимаются высоко в небо. Рабочие ходят красиво и хорошо одетые, вид смелее, взгляд прямее, лица простодушные. Не то что у нас в царской России…

Я узнаю своих попутчиков, в основном евреев из России. Почти все они едут в Америку. Некоторые едут в Африку, другие, как я, в Лондон. Им приходится ждать там транспортные карты и деньги. Туда едут старики, молодые и дети, женщины — к мужьям, дети — к родителям, а девушки — к своим возлюбленным. Их нищета, их беды, их беспомощность распространились на всех. Все в стрессе, все волнуются, все переживают трудную ситуацию, люди сидят, сложа руки, и жалуются. Я разговариваю с некоторыми из них, и они рассказывают мне истории о нищенской жизни. Работы нет, ни копейки заработать не можешь, выхватывают изо рта последний кусок. Дошло до того, что хоть в воду бросайся. Есть только родственники, приславшие транспортные карты и несколько долларов. Они не знают, что будет дальше. Но они надеются на лучшее, ведь хуже, чем в их маленьком штетле, быть не может. Может быть, Бог поможет.

Мне их всех жаль, моё сердце разбито. И над всеми живёт один большой страх: пустят ли их в Америку, и этот страх не оставляет их до конца. Ужасную картину представляет наш набитый вагон с таким количеством несчастных, сломленных, напуганных евреев, обречённых на проклятую эмиграцию из России в Америку.

Мы путешествуем по всей Германии с востока на запад. Мы пересекаем всю Северную Европу на пути к Северному морю, омывающему берега Западной Германии и Восточной Англии. Поезд идёт до города Бремен, где мне придётся сесть на корабль, который отвезёт меня в Лондон. И всё время это давит на моё настроение. Все названия городов и поселков, мостов через реки, по которым проходит наш поезд, мне хорошо знакомы по еврейской общине Европы. Здесь повсюду на протяжении сотен лет лилась еврейская кровь, здесь немцы совершали самые жестокие преступления по отношению к моим братьям-евреям. Здесь вырезали и сжигали евреев. Здесь в погромы попали массы евреев. Отсюда евреев выгоняли бесчисленное количество раз, отбирая у них имущество и товары. И бедные евреи, которым нечем было прокормиться даже в течение дня, были вынуждены взять посохи в руки и искать новый приют, где можно было хотя бы ненадолго отдохнуть, отогнать страх ужасной смерти. Вот я проезжаю по городам, где целые еврейские общины когда-то стояли перед ультиматумом: принять христианство или быть истреблёнными. И евреи предпочли выбрать смерть. А вот я проезжаю через город, где евреи сотни лет назад, опасаясь, что их убьют, решили в гневе свести счёты с жизнью и собрались в синагоге все, все без исключения. Мужчины, женщины, старики, даже маленькие дети и друг друга зарезали, а последний зарезал самого старика раввина. С этими мыслями я проехал старые немецкие города Бранденбург, Магдебург, Брауншвейг, вольный город Ганновер, Линден, Нюрнберг и сотни других. И мне казалось, что я вижу повсюду еврейскую кровь, что я слышу отовсюду отчаянные крики гонимых евреев. Ни одна нация в мире не была столь убийственной и хищнической по отношению к нам как немцы. Но и тогда, около сорока лет назад, мы не могли себе представить, что Гитлер придёт и убьёт почти всех немецких евреев. Я думаю о Бремене, куда нас везёт поезд. Бремен также был в прежние годы «свободным городом» со своим самоуправлением, но почти всегда был закрыт для евреев, которым не разрешался въезд. Евреи не имели права оставаться там более чем на одну ночь и почему-то им приходилось платить «свободному городу» грабительские проценты. Только в определённые дни в году им разрешалось находиться в Бремене, в те дни, когда проходил рынок или ярмарка, и жители Бремена разрешали им торговать — покупать и продавать, но за это им приходилось платить определённую цену, так что они получали совсем немного от полученных льгот. А когда в начале восемнадцатого века группа из нескольких сотен евреев добровольно вызвалась платить очень хорошую цену за право жить в Бремене, они в 1808 году были изгнаны самым жестоким образом. Когда Наполеон со своей армией занял Бремен, там поселилось тридцать еврейских семей, которых изгнали бременцы, как только освободились от оккупантов. Лишь в революционном 1848 году здесь поселилась небольшая группа евреев. Но они не получили никаких гражданских, национальных и религиозных прав, а положение евреев было настолько плачевным, что евреи не спешили там селиться. Лишь в 1876 году евреи получили возможность официально открыть синагогу.

Но по всей Германии, в несвободных городах, ситуация была в тысячи раз хуже. Царский режим тогда показался бы раем немецким евреям. Сегодняшняя Германия была тогда разорвана на мелкие княжества, которыми правили различные князья, которые посвятили себя убийствам евреев. Они контролировали еврейскую жизнь, издавали позорные законы против евреев, контролирующие еврейские браки, даже сколько детей могут иметь евреи. Лишили их всех рабочих мест, на которых евреи могли бы зарабатывать себе на жизнь. Евреи жили в гетто в ужасающей нищете, грязи и постоянном голоде. Эти запреты… я не могу понять, как евреи могли терпеть это сотни лет. С нами обращались в тысячи раз хуже, чем с рабами. А они были нашими надсмотрщиками. Немцы, полудикие, умевшие только есть, умываться, почти никто из них не умел ни читать, ни писать. Даже их прихожане не знали, что было написано или напечатано в их священных книгах. У них не было понятия о морали, человечности. А евреи, как люди, были на тысячу голов выше их. Каждый ребёнок ходил в классы, учился, евреи владели множеством иешив, где посвящали себя высшему еврейскому религиозному образованию, обладая высшими моральными понятиями, высоко ценили жизнь человека, кроме того, они изучали математику, медицину, астрономию.

А они, грубые недоросли, правили нами, смотрели на нас свысока, проводили политику нашего искоренения. И это было не только в Германии. Но и по всей ширине и длине Европы, где хуже, а где — чуть лучше. Европа — часть мировой цивилизации! И мне хотелось смеяться. Ни Азия, ни Африка не были такими жестокими, кровожадными и враждебными по отношению к нам, евреям как Европа. По человечности Европа всегда была ниже других частей света. История христианской Европы — это история войн, страшных кровопролитий, разрушений и убийств самого широкого масштаба. История об уничтожения миллионов, уничтожения и истребления почти целых стран и народов. И первыми от всех этих катастроф пострадали мы, слабейшие из слабых.

В наши вагоны заходят кондукторы и меня очень обижает их отношение к нам, как будто они везут животных, говорят с нами повелительно, как работорговцы со своими рабами, и смотрят на нас, как надзиратели в тюрьме на своих заключённых. А как люди наблюдают за нами, когда мы выходим на вокзалы или гуляем по городам, где наш поезд подолгу стоит…

Нет, я думаю, наше будущее не в Европе, не в Европе мы найдём дом, где сможем жить так, как хотим. В первую очередь мы должны покинуть христианский мир. Нам предстоит строить свою жизнь на новой территории, и начинать действительно с самого начала. Создавать класс крестьян, обрабатывать поля, сады, огороды, копать колодцы, строить дороги, строить деревни, колонии, создавать свои политические, экономические и культурные учреждения, и тогда мы сможем бороться за свою независимость, за свою упорядоченную жизнь. И ни в коем случае не возвращаться в ненавистную ссылку.

Мы уже прибыли в Бремен. Для нас это было очень приятным сюрпризом: нас встретил комитет благотворительной организации «Эзра» (Помощь).

Посетители носили шляпы с отворотом спереди, на котором была надпись на иврите: «Эзра». Они объяснили нам, что их задача — помогать советом и делом еврейским эмигрантам, которые едут в Америку. Ещё нам объяснили, что наш багаж ждёт пара их водителей.

— Давайте все положим свои сумки в тележку.

У нас забрали багаж, пометили, чей он, и положили в машину.

— А сейчас, — говорит один из них, — мы все вместе пойдём в эмигрантскую гостиницу.

И мы пошли, маршируя, как солдаты, по городу. Мы были глубоко благодарны компании «Эзра». Она избавила нас от стольких усилий и неудобств.

Найдите чужой большой город, где можно есть, пить, спать и многое другое и при этом с сумкой на плечах. Я, хоть и не еду в Америку, прохожу ту же процедуру, что и все остальные, и иду с огромной толпой эмигрантов по коридорам Бремена к эмигрантскому дому. У которого уже было очень солидное название «Отель». В этом «Отеле» было не так много гостиничных номеров, но были некоторые исключительно большие помещения с трёхъярусными кроватями, и в каждом номере, должно быть, было по сотне спальных мест. «Отель» производил первое впечатление огромного святилища. Три или четыре сотни бедняков, женщин, молодых людей, девушек и детей. Ужасная неразбериха. Все говорят, рассказывают о своём путешествии, о своих близких в Америке и чудесах больших городов, мимо которых они проезжали.

Все напуганы. У этого слабые глаза, у этого — трахома[172], другие плохо себя чувствуют, у многих нет денег, и все они до смерти беспокоятся, пустят ли их в Америку.

Многие волнуются, что, даже если всё будет в порядке, приедут ли американские родственники в «Кестель гарден» их встретить. И все обеспокоены, отчаялись, полны душевной боли.

В гостинице есть буфет для эмигрантов. Там можно найти все блюда, которые любят литовские, польские и русские евреи. Но там редко едят — он предназначен не для этого. Если только у кого-то нет лишних долларов, или кавалер чествует свою девушку, или ребёнок заплакал, потому что ему захотелось чего-нибудь хорошего из буфета. Остальные идут на дешёвую кухню фирмы «Эзра».

Хотя в Бремене проживает более тысячи евреев, мы не видели там ни одного из них. Очевидно, они не имеют ничего общего с евреями с востока, это их враги. Заходят только люди «Эзры» и бременский раввин, очень приятный молодой человек. Я немного подружился с ним. Мы часто встречались. Думаю, его звали доктор Розенак. Он очень много даёт еврейским эмигрантам и помогает им, чем может. И это была одна из самых благодарных работ.

С другой стороны, нетрудно понять, как редко эмигрантам удавалось найти доброе, утешительное слово, информацию, немного помощи, чтобы успокоить нервы, придать смелости… В этом смысле его деятельность была священна. Обеспечение большинства из них дешёвым питанием, а некоторых даже бесплатным, уже было большим подспорьем для эмигрантов. У большинства из них деньги были рассчитаны только на дорогу, а если не хватит нескольких долларов, можно застрять посреди дороги, а этого эмигранты боятся больше всего на свете.

Мне пришлось несколько дней ждать своего корабля, который отвезёт меня в Англию, поэтому я сошёлся почти со всеми. Не нужно представляться один другому. Для знакомства не существует этикета, все разговаривают друг с другом без каких-либо претензий. Это говорит само за себя. Вы вместе ходите осматривать город, ходите вместе по магазинам, ходите большими группами, чтобы вместе пообедать или поужинать. Вы вместе встаёте, вместе моетесь и постоянно разговариваете друг с другом. И каждый любит рассказывать о своих бедах, о пересечении границы, о своём путешествии по Европе, о своих встречах. Каждый рад помочь своему брату-эмигранту, послужить ему чем-нибудь и поделиться с ним последним куском.

Большинство мужчин путешествуют без жён и детей, и они переживают больше всего. Оставив женщин и детей дома без гроша в самых худших обстоятельствах. Правда, они обязательно найдут работу в Америке, будут копить грош за грошом и в конце концов накопят достаточно для того, чтобы привезти своих близких в Америку, но чем до тех пор будут жить их близкие? Есть также женихи и невесты, а также невесты, чьи женихи везут их в Америку, чтобы жениться на них. Но большинство из них — еврейские молодые парни и девушки, почти не имеющие представления об Америке. Но они мечтают об Америке, которая спасёт их от несчастной жизни в Европе. Эмиграция случайна и хаотична, и поэтому она такая трагичная и душераздирающая.

И мы удивляемся, почему лучшие представители евреев в странах, откуда идут эмиграционные потоки не организовались, не связались с евреями тех стран, куда приезжают эмигранты, чтобы облегчить несчастным эмигрантам путь, а затем и расселение в странах иммиграции. Это было бы одно из самых правильных направлений работы в то время…

Каждый из эмигрантов из иного города, из иной страны. Но все бегут от нужды, беды, притеснений, от жизни, которая ничего не обещает в будущем. Русская еврейская молодёжь бежит из царской России, где её положение безнадёжно: она бежит от войны, не хочет воевать на стороне царской русской армии, а небольшая часть бежит по политическим соображениям. Они не хотят сидеть в царских тюрьмах.

Ужасно с детьми. Они как-то всегда чем-то обеспокоены, нервничают от неправильного питания и неправильного сна. Одни хнычут, а другие заливаются слезами. Они напуганы, полные страха глаза разбегаются во все стороны. Дорога их ужасно изматывает. Матерям всё время приходится поддерживать жизнь детей, и они зачастую изнурены в высшей степени. Матери шлёпают детей, дети кричат ещё больше. И каждый чего-то ожидает. Этот ждёт корабля, тот, письма, почти все — денег из Америки. Пишут письма, отправляют телеграммы, что им надо помочь небольшими деньгами, иначе у них нет возможности продолжить путь. И каждый лишний день ожидания — это вечность. И новые иммигранты приезжают каждый день. Каждый со своим пакетом и каждый день счастливые покидают город Бремен, а новоприбывшие провожают их на корабль. А в эмигрантском доме вечно «ха-ха». Постоянный шум, движение, крик, поиск. Евреи молятся с болью в сердце, евреи жалуются, евреи плачут. Разговаривают, кричат, прощаются, просят уезжающих поискать своих родственников и рассказать, в каком они положении, объяснить, что надо немедленно прислать ещё денег.

Я часто встаю и гуляю по городу. Бремен — типичный немецкий город. Чисто, улицы широкие, часто видишь парки, скверы, по улицам ходят трамваи, немцы спокойные, занятые. Пивные и кафетерии переполнены. Бросаются в глаза большие, тяжёлые лошади с толстыми ногами, которые везут куда-то бочонки с пивом.

Я зашёл в синагогу. Я не нашёл там ничего необычного. Раввин рассказал мне, что в Бремене есть старые еврейские рукописи, которые уже являются большой редкостью, и их ценность невозможно переоценить. Но они, рукописи, тоже находятся в ссылке. Не помню где — в церкви или в монастыре.

В Бремене с населением в триста тысяч человек проживает всего тысяча евреев, к чести которых можно отнести их большой вклад в помощь еврейским эмигрантам.

Бременские евреи ассимилировались. Их очень сложно узнать на улице, они похожи на чистокровных немцев и ведут себя соответственно. Перенимая немецкую культуру, одежду, образ жизни. Они хорошие патриоты, и кайзер для них является главным приоритетом… но такими являются почти все евреи в Германии. Они платят высокую цену за своё временное право жить в Германии и пользоваться так называемыми правами.

Сам Бремен — старинный немецкий город на обоих берегах реки Везер. К городу могут подойти самые большие корабли из океана. И благодаря этому Бремен может вести свою внешнюю торговлю со всеми частями света. Город состоит из четырёх частей: Старый город, Пригород, Новый город и Зид-штадт. Старый город был перестроен, но здесь ещё много старых домов, таких как старая ратуша, построенная в 15-м веке, собор Святого Петра 12-го века и другие. Корабли отправляются отсюда с европейскими товарами по всему миру. Бремен — крупный торговый город, откуда вывозится много табака, сигар, текстиля, сахара. В год проходит до 4000 судов.