Моя работа преподавателя русского языка в классах мне была не по душе. Я ненавидел эту работу и стыдился её. Я тогда думал, что, выполняя работу, помогаю русскому царскому правительству в его политике русификации в Польше и во всех оккупированных странах. Поляки этот язык ненавидят. Русские евреи тоже. Только мы, литваки, гордимся этим языком и распространяем его. Местное население смотрит на нас криво и с ненавистью. Я не симпатизировал шовинистической Польше. Тем не менее я сочувствовал польскому народу, находящемуся под пятой русского правительства, которое проводило насквозь антипольскую политику. Во всех школах должен был преподаваться русский язык, а польский язык подавлялся в высшей степени. В экономической жизни Россия в Польше заботилась только о своих российских интересах. Польша разорвана и разбита, не имеет собственной жизни, а вынуждена приспосабливаться к политике России, Австрии, Германии, которые смотрят на неё свысока и смеются над её самыми священными святынями. А я, сын угнетённой нации, до сих пор помогаю России в её грязной работе.

Я был занят партийной работой, как пчела в улье. Нам приходилось посещать различные вечера и собрания, целые вечера на нашей «бирже», агитируя, дискутируя, привлекая новых активных членов, распространяя наши прокламации. И борьба наша была трудной: кругом сильно организованные враги с большими партиями: Бунд, ППС (Польская социалистическая партия), которые боролись с нами самым позорным образом. У них были разные периодические издания, а у нас не было ни грана литературы, кроме нескольких прокламаций. Нам пришлось отражать все их атаки силой нашего интеллекта и знаний. Более того, согласно нашей теории, еврейский рабочий класс был чуждым и слишком сложным для еврейского рабочего класса того времени. Пустячок: теория «не пролетаризировать себя» за счёт нашей эмиграции и иммиграции, колонизации территорий и всего остального Карла Маркса. Более того, мы — еврейские революционные социалисты.

И когда я оглядываюсь примерно на сорок лет назад, я удивляюсь своим бывшим товарищам: откуда у них взялось столько мужества, столько сил, столько веры, столько решимости возглавить эту отчаянную борьбу?!

Раз случилось, что жандармерия арестовала группу русских социал-демократов (еврейских мальчиков, неосторожных, которых я хорошо знал). Мне было известно, что у них много опасных письменных и других материалов. Я обратился к тем, кто ещё оставался на свободе, что я мог бы взять всё и спасти их от ещё большей опасности. Они приняли моё предложение и на следующий день привезли мне то, что у них было.

Несколько дней я хранил «товар» у невинной девушки, недавно приехавшей из Брянска, а затем передал его своему другу Залману Буржою (Мейснеру). И больше его я в глаза не видел.

Ещё до этого я заметил, что за мной ходят шпионы, что за каждым моим шагом следят. Я научился ловко исчезать с их горизонта. Я также хорошо научился скрывать свои действия, чтобы не оставалось никаких следов. Я начал внимательно следить за ними дома и на улице во время своих визитов. Но это не помогло. Я быстро заметил, что за мной следит новый шпион, молодой человек, и не спускает с меня глаз. Он не только следовал за мной по улицам, но уже знал, где я живу. Так что, когда я спускаюсь по лестнице, я нахожу его в своём переулке, ожидающего меня, а если я на улице улизну от него, я нахожу его у моей лестницы.

Я знал, что всё катится к чёрту, и что мой арест неминуем.

Я поменял квартиру. Но это мне не помогло. Несколько недель спустя я снова увидел позади себя своего друга.

И именно в это время я получил сообщение от отца с предложением поехать в Лондон, где мне предстояло выполнить для него важное задание. Я принял предложение и дал ему знать, что выезжаю немедленно. Мои родители предоставили мне сопровождающего, который должен был провести меня через границу.

Я думал, что ненадолго покидаю пределы России и почти ни с кем не попрощался. Я купил билет до Кутны и должен был встретиться там со своим агентом. Меня сопровождали только двое моих самых доверенных и близких друзей. Студент Исааксон и мой партийный друг Ной Маленький (меня знали под именем Ной Большой).

Я приехал в Кутну, и мой агент сказал мне, что завтра он перевезёт меня через границу, а до тех пор я должен быть его гостем. Вечером я пару раз прогулялся по городу. Я хотел зайти к Шолому Ашу, но агент посоветовал мне этого не делать.

«Новый человек не должен здесь застревать», — посоветовал он. Но польский еврейский городок произвёл на меня лучшее впечатление, чем наш белорусский штетл. Как-то чище, богаче, красивее. Евреи лучше одеты, выглядят лучше наших.

На следующее утро меня отвезли на вокзал, посадили в поезд, и я поехал на пограничную станцию — Нешаву. Там меня арестовали, отвезли в полицейский участок, где без всякой причины избили до полусмерти. Меня ударили кулаками по лицу, в сердце, а потом бросили на пол и били ногами, ботинками куда попало. Четверым мучителям этого всё равно было недостаточно. Они быстро раздели меня, ударили по лицу собственным стулом и, наконец, бросили в комнату рядом со зданием полиции.

Утром меня отвезли на допрос и снова избили. В обеих драках отличился милиционер по фамилии Зимин, садист в полном смысле этого слова. Оттуда меня отвезли в тюрьму. Мне указали место на нарах, заперли дверь и ушли. Тюрьма была переполнена. Я завёл знакомства. Заключённые отнеслись ко мне вполне хорошо. Мне давали хлеб и воду и папиросы с махоркой, а я слушал их рассказы. Все гордились своими преступлениями. Рассказывали совершенно неправдоподобные истории. Короче говоря, все они были крупнейшими преступниками, убийцами, ловкими ворами, которые легко обманывают полицию, на которой стоит мир. У каждого есть своя девушка или девушки, и девушки делают для них всё возможное: «Не сойти мне с этого места». Только самые серьёзные и настоящие преступники молчали, не рассказывали никаких историй, и из них трудно было вытянуть слово. Моего соседа по нарам звали Ян Кронштадтский. Большой лжец, который весь день трепал языком. Соседом с другой стороны был арестованный солдат, который охранял российскую границу, и со своим ружьём перешёл границу с Германией, продал там все, что имел, поголодал несколько недель, вернулся обратно к русской границе и сдался русской власти. Против него был проведён военный процесс. Он рассказал мне, как он голодал в Германии, не мог вписаться в тамошнюю жизнь и всё потому, что не понимал их языка. Ян Кронштадтский ему не поверил и в ту же ночь обыскал солдатские карманы, а утром солдат пожаловался, что его кто-то обокрал.

Прошло два дня, прежде чем полиция решила вернуть меня в Варшаву в качестве заключённого. Тогда я решил, что ни при каких обстоятельствах не позволю полицейским надевать мне на руки цепи, как они делали это со всеми остальными, когда полиция сопровождает их из одного города в другой. Так оно и вышло.

Рано утром всех нас, в отношении которых расследование уже было закончено, разбудили и велели выйти прямо в большой коридор. Я тоже встал. Там было несколько полицейских. Всех вызывали и сковывали цепями. Когда подошла моя очередь надеть цепи, я объяснил, что я, как дипломированный учитель с аттестатом Варшавского учебного округа, не должен носить цепи. Когда они проигнорировали это, я объяснил им, что не позволю надеть на меня цепи ни при каких обстоятельствах. Это их расстроило, и они рассердились на меня.

«Смотри, — сказал один из них, — здесь и священник не остаётся без цепей».

И они принялись за работу. Я сопротивлялся изо всех сил, и меня снова начали избивать, но я не сдавался ни при каких обстоятельствах. Борьба длилась минут пять, и я начал очень громко кричать. Я разбудил всех в здании. Внезапно кто-то вошёл в широких погонах и спросил полицейских, что происходит. Полицейские сказали ему, что я не позволяю надеть на себя цепи. Тогда он обратился ко мне с вопросом, почему я это делаю.

— Потому что они не имеют права. Я квалифицированный учитель, и не должен надевать цепей.

— Отставить.

И приказал вернуть меня в тюрьму. Остальные заключённые посчитали меня героем, и все в тюрьме меня приветствовали. Я оставался там примерно до четырёх часов дня, когда вошёл полицейский и позвал меня пойти с ним. Он немедленно отвёл меня к начальнику тюрьмы. Последний немного поговорил со мной и в конце концов объяснил мне, что отпускает меня в Варшаву одного, без сопровождения полиции, и попросил подписать согласие. Я этого не захотел, объясняя это тем, что меня трижды жестоко избивали его полицейские, и я хочу пожаловаться на них, особенно на Зимина.

Потом он обратился ко мне по-отечески: «Послушайте молодой человек. Я советую вам не делать этого. Когда Вы пожалуетесь, будет проведено полное расследование, и Вам придётся остаться здесь на время расследования. Я не знаю, как долго оно продлится. Иногда это может занять много времени. Гораздо лучше для Вас подписать сейчас, и я сразу же Вас выпущу».

Я согласился и подписал, что не имею претензий к руководству тюрьмы, и меня фактически немедленно отпустили. Выйдя из тюрьмы, я сразу же встретил своего агента, ожидавшего моего освобождения по ту сторону тюремной стены. А потом он рассказал мне, почему старец был так добр ко мне. Всего часом раньше он получил от него двадцатипятирублёвую.

И в ту же ночь я покинул Нешаву и тихо и спокойно пересёк границу России и Германии.

Я ещё не знал тогда, что никогда больше не увижу моих любимых городов и поселков, в которых я так глубоко укоренился; что я никогда больше не увижу своих родителей, своего штетла, своих юных друзей и всего того, что было мне так дорого, и где я трудился на общественной работе всем сердцем и душой, с высочайшим энтузиазмом; где я жил всеми фибрами души. Меня тогда вырвали из всех мест, где я провёл свою юность, где я так много испытал, так много фантазировал, так много сделал…