Наша организация остро нуждалась в деньгах на текущие расходы, и коллеги попросили меня осуществить большое мероприятие, на что я согласился. Я знал, что наибольший материальный успех у нас имеют студенческие вечера, на которых присутствует много студенток, много друзей из ассимилированной еврейской молодёжи и много молодых людей, которые считают за честь быть частью такого студенческого вечера. Однажды вечером я пригласил шесть или семь известных студентов, рассказал им о том, как мы зарабатываем деньги, и предложил им помочь мне организовать студенческий бал с подходящей программой. Они, студенты, наши сочувствующие, согласились провести вечер и предложили привлечь на мероприятие несколько студентов, которые принесут большую пользу. Я, конечно, согласился на это. Теперь встал вопрос, как нам получить разрешение властей на такой вечер. Один из студентов предложил своему другу и моему хорошему знакомому Шору (Шохеру), музыканту, завершившему обучение в Варшавской консерватории, которому профессора рекомендовали поехать за границу для продолжения музыкальной карьеры, обратиться к властям, чтобы они разрешили ему устроить такой вечер. К концу вечера он должен выехать за границу и иметь достаточно денег, чтобы прокормить себя там. Так мы и сделали. Я встретился с Шором и передал ему план и в то же время пообещал ему определённый процент от чистой прибыли. Он сразу согласился. Мы сразу заняли большой зал на Налевке, определили дату вечера, стоимость билетов, кто будет участвовать в концерте, и понеслось. За короткое время билеты были распроданы, и мы поняли, что уверены в блестящем успехе.

Студенты выбрали самых симпатичных девушек для работы в буфете, а также официантками.

Тогда мы все согласились, что вечером студенты должны говорить только на идише.

Наступил вечер. Кроме тех, у кого были билеты, многие пришли без билетов, они были готовы заплатить сколько просят, но хотели попасть на концерт и бал. Пришли музыканты, концерт начался, и мы, устроители, были на седьмом небе от счастья. Такой успех. Зал настолько переполнен, что невозможно протиснуться. Публика — мешанина из всего еврейского общества Варшавы. Артистов тепло встречают, и они получают горячие аплодисменты по окончании выступлений.

Тут заходит полицейский проверить, всё ли в порядке. Они вызывают меня к нему. Он сидел во второй комнате недалеко от буфета. Я ищу Шора, для которого якобы устроен вечер, и мы идём к полисмену. Шор говорит ему, что вечер для него, потому что ему надо уехать за границу, чтобы завершить свою музыкальную карьеру. А мы тем временем все трое выпиваем и закусываем, выпиваем ещё и снова закусываем. Мы даём ему в руки несколько рублей, и он уходит от нас со словами: «Я вижу, что всё в порядке. Спокойной ночи и веселья». Камень упал с моего сердца.

Концерт был более чем блестящим. И скоро должны были начаться танцы. И здесь произошло немало курьёзов.

В то время было не принято говорить на идише на таких вечерах. На студенческих вечерах люди говорили только по-польски и небольшое меньшинство — по-русски. И тут встречаются двое хороших знакомых: студент с девушкой из Варшавы. Девушка спрашивает: «Як ше Маш, Метек»?

— Я чувствую себя очень хорошо, — отвечает он ей на идише.

Девушка сильно обижается и думает, что он насмехается над ней. Тем не менее она задаёт ему вопрос по-польски, и он снова отвечает ей на идише. Возможно, он сошёл с ума. Она извиняется и уходит.

Ещё один студент. Она что-то спрашивает у него по-польски, а он ей тоже отвечает на идише. Такие случаи повторялись, пожалуй, сотни раз, пока вся публика не поняла, что студенты договорились в тот вечер говорить не по-польски или по-русски, а на идише.

Возможно, традиция откровенно стыдиться языка идиша нарушена.

Вечер принёс очень большую сумму. Мой друг Шор получил свою долю, горячо поблагодарил меня и счастливый отправился домой.

Наша организация тоже была довольна начинанием. Но эти курьёзы, несмотря на то, что со времени затеи прошло около сорока лет, я помню так, словно они произошли совсем недавно. И эти курьёзы не были единичными. Это происходило из-за психоза еврейской интеллигенции того времени, которой было плевать на еврейский народ, на еврейский язык, на еврейскую культуру, на нашу уникальность, на работу на благо нашего народа. Еврейская интеллигенция оказала влияние на русский язык, русскую литературу и русскую культуру, а в Польше — на польскую. И если занималась общественной работой, то не для еврейского народа, а для интересов русского или польского народа. И идеалом для так называемой еврейской интеллигенции было хорошо говорить по-русски или по-польски, хорошо знать литературу на этих языках и подражать ей.

В 1903 году я поехал в Минск на пару недель. И мне слишком часто приходилось находиться в компании старшеклассников, которые должны были закончить среднюю школу в этом году, и часто они говорили о том, что они будут делать после того, как они закончат среднюю школу. Одна станет фельдшером, другая — медсестрой, третий будет учиться на врача, четвёртый пойдёт в народ, и все они имели в виду, что будут работать в русских деревнях, которые находятся в такой острой нужде в них… и когда я говорил им, что наши еврейские нужды больше, нам нужно больше нашего интеллекта, и что еврейский интеллигент должен работать на еврейский народ, они смотрели на меня как на сумасшедшего.

Затем из-за засухи в некоторых российских губерниях случился голод. Еврейские интеллигенты и интеллигентки были очень озабочены обеспечением крестьян продовольствием. Я им говорил, что мы, евреи, в маленьких городках Польши, Белоруссии, Литвы всегда страдаем от хронического голода. У них, у крестьян, есть хоть клочок земли, у них недостаточно хлеба в неурожайный год, но у нас, евреев, и этого нет. Кусок хлеба с луком-пореем — полный идеал. Целую неделю люди голодают, а когда наступает суббота, они изо всех сил стараются найти что-нибудь для субботы. Мы, евреи, никогда не уверены, будем ли мы что-нибудь есть завтра. У нас в закромах нет хлеба и овощей. У нас в конюшнях нет телят, лошадей, животных, за исключением, в редком случае, козла. У нас нет своего молока, масла, сыра. Приходится всё покупать за деньги, а денег нет. Если среди крестьян год голода, это редкость, мы всегда голодны. Вечный голод. Мы должны революционизировать всю нашу жизнь, всё наше существование. В этой огромной работе нам очень нужен наш интеллект. А наша интеллигенция занята только тем, что помогает тем, кто не так остро нуждается, и у кого есть правительство, большая самоотверженная интеллигенция и тем, кто по сравнению с нами очень богат. Они смотрели на меня как на дикаря. Какой ужасный реакционер!

Это правда, что современная еврейская национальная идея привлекла в нашем народе всё самое лучшее и прекрасное, чем мы тогда обладали. Но наше число было очень мало, и она привлекла к нам евреев из высших классов и немногих рабочих, а среди тех, кто считал себя радикалами, националист был тем же, что и свинья для набожного еврея. Для них националист был то же самое, что и реакционер или контрреволюционер. До сих пор Бунд не отказался от своего ложного мнения. Для Бунда сионист и по сей день является вредным, работающим против интересов широких еврейских масс в землях изгнания, которые они, бундовцы, держат в своих руках.

Тогда, сорок лет назад, борьба была гораздо острее и ожесточённее. Люди боролись не на жизнь, а на смерть. После этого Бунд даже не принял свою национальную программу, они всё ещё остаются без своей «культурной автономии». Они не были настоящими евреями. Людям не разрешалось говорить о тяжёлом положении евреев, о еврейских страданиях, о еврейской исключительности… и о том, как радикально решить еврейский вопрос. И когда их прижимали к стенке всеми этими вопросами, у них был один ответ: революция сделает положение евреев таким же нормальным, как и положение всех других наций. Евреи получат полное равенство. При коммунистах в Советском Союзе еврейский вопрос уже полностью решён: евреи имеют равные права, антисемитизм наказывается, правительство открывает еврейский театр, издаёт еврейские книги… Они боятся сказать правду, что в Советском Союзе еврейский вопрос существует, так же как и во всех других странах мира. Нас там меньшинство, и как меньшинство мы не можем там нормально развиваться…