Ужасное оскорбление кишинёвским погромом меня не оставляло. Моя голова работала день и ночь, и новые идеи начали кристаллизоваться. Я начал понимать, что вся наша еврейская жизнь ненормальна. А ненормальность происходит от того, что мы разбросаны по всему земному шару и везде считаем себя ничтожным меньшинством. В отсталых странах мы лишены всех человеческих, гражданских и социальных прав, в демократических странах нам приходится приспосабливаться к жизни подавляющего большинства, и наша национальная жизнь искалечена. Люди ненавидят нас повсюду и хотят от нас избавиться. Даже в такой развитой демократической стране, как Франция, возможен процесс Дрейфуса[164], разделивший страну на два лагеря — антисемитов и либералов. В такой ситуации мы оказываемся всегда и везде. Мы сидим на вулкане, который в любой момент может уничтожить нас своей лавой. Во имя наших национальных и социальных интересов мы должны осуществить революцию в еврейской жизни с тем, чтобы создать где-нибудь еврейский территориальный центр, в который должны войти все евреи, изгнанные из различных стран мира. Уже тогда произошла огромная эмиграция из России, Польши, Галиции, Румынии, и эмиграция отняла у нас большую часть наших евреев молодого и среднего возраста. Эмиграция отняла у нас самых сильных, лучших и красивых, не принося никакой пользы ни еврейскому народу, ни нормализации нашей еврейской жизни. Мы должны регулировать эмиграцию таким образом, чтобы через неё образовался еврейский территориальный центр, где мы будем большинством, с еврейской жизнью, с еврейским самоуправлением, с различными еврейскими учреждениями, с еврейской политикой, экономикой и культурой…

Я оставался социалистом, но уже другим, чем прежде. Мой социализм наполнился моей плотью и кровью, моими еврейскими национальными чувствами, стремлением к созданию условий для свободного национального развития еврейского народа. Несомненно, еврейские рабочие должны руководить классовой борьбой. Еврейским рабочим, конечно, придётся бороться за реализацию социалистического идеала, но мой социализм стал целиком еврейским, построенным на еврейской действительности, на печальной еврейской ситуации. Это был интернациональный, а не просто космополитический социализм. Территориализм создаст также нормальный еврейский рабочий класс, облегчит еврейским рабочим их классовую борьбу и борьбу за еврейское социалистическое сосуществование, и поэтому территориализм находится в гармонии с интересами еврейских рабочих, с еврейским социализмом. И поэтому еврейские рабочие должны быть лучшими борцами за территориализм.

Делиться этими новыми идеями я начал ещё раньше в узком кругу своих знакомых, а затем нашёл место для своей агитации и пропаганды — книжный магазин Вайнера на Гжибовской улице. В книжный магазин я приходил после преподавательской работы. Там я всегда находил группу интеллектуалов, с которыми можно было пообщаться и с которыми можно было вести дискуссии. К моему величайшему сожалению, большинство еврейских интеллектуалов того времени голосовали за ассимиляцию, и разрыв с еврейским народом был для них преимуществом, а значит, вёл к прогрессу. Им было мало дела до интересов еврейства. В то время молодому хасиду достаточно было остричься, сменить длинное пальто на короткое, сапоги на туфли и тем самым стать «человеком, равным мужчинам». И он уже насмехался над всеми евреями, которые до сих пор носят старомодную одежду, над всеми еврейскими ценностями, всеми еврейскими устремлениями и идеями. Польско-еврейская интеллигенция даже слышать не хотела о еврейских национальных проблемах. Они, высший класс, уже побывавший в польских учебных заведениях, стали более поляками, чем сами поляки, и в своих рассуждениях я натыкался на глухие стены.

Мои «литваки» либо были полностью погружены в жизнь евреев трёх тысяч лет назад, либо были социалистами по крови и плоти и не могли согласиться со мной ни при каких обстоятельствах. Вся моя работа с ними была напрасной.

И однажды мне очень повезло. Когда я зашёл в библиотеку, библиотекарша — мисс Пепперберг — рассказала мне, что туда заходил студент из Краковского университета, и он говорил то же самое, что и я, и когда она сказала ему, что сюда заходит некто, кто проповедует те же мысли, что и он, он попросил её предложить мне зайти к нему, к Борису Фрумкину на улицу Капуцинов, 13. С величайшим энтузиазмом я тут же побежал к нему. Зайдя к нему, я был поражён богатством и красотой дома его отца. Такого богатства я никогда в жизни не видел. Слуга впустил меня в дом, и я сказал ему, что хочу увидеться с Борисом.

Он тотчас же пришёл и представился мне. Потом в нашем разговоре он рассказал мне, что родился в Москве. Российское правительство выслало его родителей и семью из Москвы, поскольку они, как евреи, не имели права там жить. На мой вопрос, чем занимается его отец здесь, в Варшаве, он ответил мне, что отец взял у правительства огромный подряд на строительство государственных магазинов в Польше для продажи спиртных напитков. Конечно, его отец очень богат. Он сам, Борис, закончил среднюю школу в России и учится в Краковском политехническом институте, где изучает инженерное дело. Мы говорили о сионизме, еврейском движении, о социализме, бундизме, об особом положении евреев, о еврейской рабочей борьбе, и на удивление я во всем согласился с ним. Он показал мне несколько своих статей в «Еврейской жизни»[165]. В основном статистика еврейской экономики и положения, статистические данные о доле евреев в промышленности и производстве, профессиональное сравнение еврейской и нееврейской работы в России и положение русского и еврейского рабочего класса. Он также прочитал мне свою статью, наполненную статистикой о положении евреев в России.

Цензор статью не пропустил, печатать её запретили, но он решил, что напечатает статью нелегальным тиражом за рубежом. Его статьи были на русском языке, и весь наш разговор был на русском языке.

Я, и он тоже, сами того не осознавая, были очень рады нашей встрече, и тогда мы оба решили, что оба начнём работать в направлении наших идей.

Но очень скоро та же библиотекарша открыла для меня нового друга, это был Исаак Берлин[166] (ныне известный журналист в Америке и Аргентине доктор Регальский). От него я узнал, что здесь, в Варшаве, уже существует такое движение. Рабочие, которые ранее долгое время были организованы в «Поалей Цион»[167] и покинули организацию по принципиальным соображениям, образовали новую группу — «рабочие-сионисты». Потом и я присоединился к группе. И там я познакомился c Залманом Буржоем (впоследствии Залманом Мейснером — редактором «Друга»), со Шломо Зусманом, с Исааком Рабиновичем, с братьями Лещинскими[168], с Гителем Шерманом из Пинска, с Авраамелем Приказчиком, — кажется, это был сегодняшний Ш. Нигер[169] — и со многими другими. моё присоединение к группе было большим событием в моей жизни. Я взялся за работу со всем рвением своей юной души. Агитировал, пропагандировал, проводил уроки политической экономии и вёл текущую работу. Короче говоря, участвовал в партийной работе. К нашей организации присоединился и Борис Фрумкин, который также посвятил себя партийной работе.

Нам удалось осуществить пару успешных проектов, чтобы заработать деньги на свою работу. Мы выпустили две прокламации, кто их написал и напечатал и где они были напечатаны, я не знаю, но я знал, что Борис Фрумкин был этим очень занят. Спустя годы я узнал, что в некоем месте, недалеко от Отвоцка, у нас была типография, куда организация поместила своего человека (Овадия из Пинска), который не решался покинуть его и показаться на свет. Ему пришлось сидеть там, ждать работы и выполнять её. О тайном месте знал только другой член организации, и он фактически был посредником между организацией и её членом в типографии. Я хорошо знал их обоих, но не знал, какую роль они играли в партии. Спустя годы я встретился с Овадием в Нью-Йорке, и он рассказал мне о своих переживаниях в тайнике, где он голодал целыми днями, потому что посредник не мог доставлять ему еду по конспиративным причинам чаще, чем раз в три дня.

Вскоре мы узнали, что в некоторых городах созданы такие же организации, как наша в Варшаве.

Говорили, что наш главный комитет хранил сведения о Пинском, Брянском, Минском и Киевском союзе, и все они просят литературу, наши прокламации, и чтобы к ним прислали наших представителей для поднятия настроения.

Мы были охвачены радостью. Означает ли это, что мы собираемся стать партией с отделениями в разных городах?

Но что нас обеспокоило, так это то, что руководитель работы Залман Буржой нам ничего об этом не говорил. Я сам держал это на сердце. И однажды мне пришло в голову, что две недели совместной работы с Залманом, утомили меня в высшей степени. Пустячок — бегать с раннего утра до позднего вечера за разными вещами, даже письмами для печати организации, покупать бумагу, копировальную бумагу, желатин для издания прокламаций в сотнях экземпляров, искать квартиры для собраний, встречаться с разными коллегами, передавать им инструкции и всё прочее. Он мне не сказал, что есть такая важная новость, даже слова не сказал, и это меня очень разозлило. У меня не хватило смелости спросить его, да и смысла не было. Они ведут такую важную конспиративную работу, а я что-то хочу выяснить. Возможно, он всё ещё подозревает меня…

Тем временем доктор Герцль умер, и наша организация решила устроить демонстрацию на Налевке. Наши ребята просили всех купцов с Налевки, Генше, Францисканской, Новолипки, закрыть дело в печальный день после смерти Герцля. Одни это сделали, другие не захотели закрывать свои магазины. Тогда их заставили это сделать. Демонстрация началась с Налевки, и люди толком ещё не шли, когда подбежала полиция и казаки на лошадях. И они начали нападать на демонстрантов и бить тех, кто попадал к ним в руки. Некоторых арестовали, и полицейские избили их до смерти. Но всё же мы провели небольшую демонстрацию и гордились этим.

Помню тогда лекцию Якова Лещинского в доме Залмана Буржоя. Меня пригласили на лекцию. Сначала меня удивил отец Залмана, который ходил вокруг дома, следя за тем, чтобы вовремя предупредить о приезде полиции. Я с гордостью вошёл в дом, где друг показал мне, в какой комнате он собирается читать лекцию. Комната была битком набита студентами и интеллигентными рабочими. Мне указали на Якова, его брата Йосифа и Моше Лещинских. Яков произвёл на меня впечатление брошенного мальчика из иешивы. Его темой были отношения между социализмом и национализмом. Его задачей было продемонстрировать, что коллективная борьба ведётся за средства производства, а национальная борьба — это борьба за окружающую среду, за условия производства. Лекцию он вёл на русском языке. Что меня удивило, так это его глубокое знакомство почти со всей литературой по социализму и национализму. По моему мнению, он прекрасно знал капитал Карла Маркса. Он цитировал целые страницы книги и указывал в какой части и на какой странице Карл Маркс высказал ту или иную мысль. Он говорил почти час, и всё ещё не завершил лекцию. И было решено, что он закончит лекцию через несколько дней, прямо здесь, в этой комнате.

И я пришёл, чтобы дослушать. На всех присутствующих лекция произвела колоссальное впечатление. Все восхищались его всесторонними знаниями, его умом, его огромной эрудицией и его памятью даже на случайные числа.

Когда я вступил в рабочую сионистскую организацию, меня больше всего порадовало то, что организация состоит большей частью из классово сознательных и национально сознательных рабочих. Очень развитые работники. Они покинули социалистов, потому что считали, что они не отвечают на национальный вопрос, и ушли из сионистской партии, потому что она не отвечала для них на рабочий вопрос. Они вступили в организацию ССРП[170], потому что у нас, рабочих сионистов, социализм не конкурировал с прогрессивным национализмом, а последний конкурировал с социализмом, с нами не было противоречия. Они очень хорошо уживались в одной партии.

Организация была социал-демократической по всем вопросам, и на национальный вопрос ответ также был дан в марксистском духе. Несмотря на то, что в своей жизни я никогда не был марксистом, мне очень понравилась эта организация. Я отнёсся к ней с большим энтузиазмом и много отдал ей.

Более года спустя, когда я был в Лондоне, я получил письмо от Гителя Шермана, пинского члена нашей партии, о том, что в Польше и России состоялось собрание почти всех подобных организаций и что наша партия была основана под названием партии социалистов-сионистов, которая тогда была известна под названием ССРП. Партия, сыгравшая столь большую роль во время революции 1905 года. Правда, я не знаю, почему они назвали себя сионистами-социалистами, в то время, когда все лидеры партии не были сионистами, наоборот: они всегда боролись с сионизмом.

Они не верили, что Земля Израиля сможет решить еврейский национальный вопрос. Они были территориалистами, они верили в то, что концентрация евреев на незанятой территории, будь то в Африке, Азии или Америке, должна была стать подходящей для большой еврейской иммиграции и широкой еврейской колонизации, которая дала бы возможность создать там еврейское большинство, что могло бы решить еврейский вопрос. И партия ССРП приобрела множество последователей в России и быстро стала крупной мощной партией с организациями почти в каждом городе, густонаселённом евреями.