В Столбцах я пробыл недолго. Потом я совершил экскурсию по нашим маленьким штетлам. Перед возвращением в Несвиж, в котором я опасался ареста, я побывал в Городее, Барановичах, Лашевичах, познакомился с местной интеллигенцией, общественными деятелями, учителями, уговаривая их открыть там еврейские средние школы, и в конце концов снова уехал в Варшаву. Всю ночь я спокойно проспал в вагоне. В Брянске я купил в торговом центре русскую газету «Новости», сел обратно на поезд и начал её читать. Рядом со мной сел красивый еврей с интеллигентной внешностью и спросил, есть ли в газете что-нибудь о погроме евреев в Кишинёве. У меня закружилась голова, но просмотрев все заголовки газеты, я сказал ему, что об этом нигде не сообщают и, как оказывается, никакого погрома в Кишинёве не было вообще.
— Откуда вы знаете, что был погром? — спросил я его, — откуда Вы об этом услышали?
— Откуда я услышал? Весь поезд занят этим. В Брянске сохранились некоторые телеграммы об этом на замаскированном языке. Если газеты не говорят об этой теме, это признак того, что правительство не позволяет обнародовать этот факт.
Печальная новость передавалась из уст в уста. Новость произвела на всех ужасное впечатление. Внезапно почти всё стихло, все были грустны и подавлены. Люди перестали разговаривать, лишь небольшие группы перешёптывались так тихо, что никто их не слышал.
Лично меня эта новость поразила как удар молнии. В дальнейшей жизни я получил достаточно ударов, встретил достаточно несчастий на своём жизненном пути, но ни одно из них, кроме уничтожения трети нашего народа, я не переживал так сильно и глубоко, как этот погром в Кишинёве. моё воображение болезненно заиграло и стало рисовать одну картину страшнее другой. Более того, уже в Варшаве, когда газеты с описаниями погрома уже появились, особенно в «Друге» и «Восходе», подробно описывавших погром, я, читая это, чувствовал себя так, словно моего отца, мою мать, моих дедушку и бабушку, моих братьев и сестёр убили. Я никак не мог успокоиться. Дошло до того, что я перестал есть и спать. Я просто лез на стенку. И я чувствовал себя оскорблённым в своих лучших чувствах. Люди впервые меня предали. Человечество потеряло для меня своё положительное значение. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, как будто я преступник. Мне было стыдно за то, что я не был в Кишинёве и не защищал еврейские массы.
Мы задавались вопросом, почему мы не видели этого раньше. Мы могли ожидать этого каждый день от убийственного российского правительства. И это ведь только начало. Какова наша задача на будущее, как мы, евреи, должны реагировать сейчас и как нам следует организоваться на ближайшее будущее, и эти вопросы не давали мне покоя. Моя голова работала очень усердно, мысли головокружительно неслись одна за другой и усиливали друг друга. Тогда я начал понимать одно: путь, по которому я шёл до сих пор, не подходит нам, евреям. Что будущий мой путь будет другой, более трудный, тернистый, но я пойду новым путём, более трудным…
И я помню, что тогда, во время моих ужасных переживаний после кишинёвского погрома, один из бундовцев вручил мне прокламацию Бунда, которая будет распространяться к первому мая. Внимательно прочитав прокламацию, я взволнованно сказал ему, что после погрома прокламация кажется слишком мягкой.
Это преступление, что евреи-рабочие должны почти молчать о такой кровавой бойне евреев. Демонстрация еврейских рабочих должна была иметь иной характер. Прокламации должны были быть написаны по-другому, и главным образом, они должны выражать нашу скорбь и гнев, наш пламенный протест против правительства за кишинёвский погром. Я не помню, что он сказал, но мы не поняли друг друга и расстались как чужие люди…
Через несколько недель меня пригласили на нелегальное собрание, на котором еврейский студент из Киева с псевдонимом Соломон собирался рассказать о кишинёвском погроме. Я знал, что встреча созывалась Бундом, но всё равно чувствовал необходимость приехать.
Вместо того, чтобы рассказывать о погроме, он взял в руки прокламацию о погроме, которую выпустила группа сионистских студентов из Киева. В прокламации студенты призывали еврейские массы к самообороне, к борьбе с хулиганами и призывали еврейских рабочих организоваться с этой целью.
Он превратил прокламацию в бумажку, обзывая авторов самыми постыдными именами и каждую секунду называя прокламацию «проклятой бумагой». Он закончил свою речь. Я взял слово. Я обратил его внимание на то, что нельзя унижать противника ругательствами. Прокламация очень серьёзная, и к ней следует серьёзно отнестись. Она объясняет еврейским массам их положение во всем мире и особенно в России. Она указывает на меры, которые мы должны принять, чтобы не могли состояться погромы против евреев, в то же время она протестует против преступного царского правительства, в интересах которого происходят погромы, и обвиняет правительство в организации погромов. Словами и руганью мы не сможем исцелить наши раненые тела и наши исстрадавшиеся души. Надо искать средства, чтобы реагировать на погромы таким образом, чтобы у хулиганов пропало желание громить евреев. В этом смысле я приветствую заявление группы киевских студентов.
Собравшиеся были недовольны моей речью, лектор смотрел на меня злыми глазами. Со мной согласились не более двух-трёх студенток.
Через некоторое время меня пригласил мой друг, бундовец, на встречу, на которой обсуждался кишинёвский погром. Я пришёл на встречу. Нас было шесть человек, двоих из которых я хорошо знал. Один меня пригласил, другой — мой соотечественник — студент.
Один произнёс речь о погромах и пришёл к выводу, что пока существует самодержавие в России, погромы неизбежны. Поэтому наша цель — всеми силами бороться против самодержавия.
Затем я выступил с речью. Я полностью согласился, что мы должны всеми силами бороться против самодержавия, но в нынешней ситуации мы должны действовать с оружием в руках против погромов и, где это возможно, обеспечить, чтобы погромы не происходили. Лучший способ — быть вооружёнными. Потом я объяснил, какой ущерб приносят погромы не только материальный, но и людям, а также как ужасно они влияют на наше моральное состояние.
Один из собравшихся тогда сказал, что я слишком чувствителен к еврейскому вопросу, что говорю не как марксист, а как сионист.
Меня это настолько расстроило, что я устроил там скандал, и встреча была прервана. На самом деле еврейская самооборона в Варшаве была создана быстро. В неё вошли еврейские студенты, старшеклассники, экстерны, рабочие и служащие торговли. Мы начали собирать деньги среди еврейской буржуазии, среди наших знакомых, среди лавочников на улицах Налевка и Генше. На эти деньги мы купили оружие, в основном старые револьверы.
Польская молодёжь в то время была более антисемитской, чем когда-либо. Пощёчины, оскорбления, избиения евреев были тогда обычным явлением, и их сильно шокировало то, что евреи приходят в Лазенки, гуляют по переулкам, даже входят во дворец Понятовского и оскверняют своими шагами святыню королевской резиденции. Большая часть из них организовалась, чтобы не допустить такого богохульства.
И каждую субботу нам рассказывали о массовом избиении евреев, женщин, молодёжи и девушек, пока не дошло до того, что мы решили раз и навсегда проучить их. Однажды вечером мы решили пойти куда-нибудь. Мы пришли с тяжёлыми палками и железками, решив использовать их только в случае крайней необходимости. Наш резерв сидел на скамейках у дворца группами по три-четыре человека, а некоторые гуляли в парке. Я был одним из гулявших. У каждой группы был свисток, чтобы оповестить резерв в случае чрезвычайной ситуации. К моей группе присоединились две студентки. Мы долгое время бездействовали и тратили время. Прогуливаясь так, нам пришлось пройти мимо скамейки, на которой сидело шесть или семь учеников гимназий, техникумов и реальных училищ. Вдруг один из них встаёт и подходит ко мне с требованием: «Жид, дай мне свою палку». На что я ему ответил: «Цацкедикер[163] поляк, чья это палка, моя или твоя?» Тогда он ударил меня своей тростью. Мои коллеги бросились на него, а затем в бой вступили оставшиеся пятеро польских патриотов. Я потерял контроль над собой и помню, что ударил поляка палкой по шее так, что он упал на землю. Я попросил девушек уйти, и в середине драки начал свистеть, и шестеро или семеро наших побежали к нам. Тем временем по нашему свистку прибежала полиция, и нас всех арестовали. Нас отвезли в двенадцатый участок полиции на трёх каретах. В середине поездки поляк обращается ко мне и говорит: «Я пришёл не бить евреев, совсем наоборот — я пришёл их защищать, а ты принял меня не за того». Его наглость меня в высшей степени разозлила, и я нанёс ему несколько ударов. Полицейским пришлось развести нас и сесть посередине. Нас привезли в участок. Пристава в это время там не было. Нас всех отвели в большую отдельную комнату и заперли там. Как только нас заперли, между евреями и поляками снова началась драка, и полиция была вынуждена поместить нас в отдельные камеры. Через несколько часов пришёл пристав и нас провели в его комнату.
Пристав был русский, поляконенавистник. Перед этим он выслушал нашу сторону, которая рассказала ему всю правду о нападении на нас поляков и о произошедшей драке. Польской стороне было совершенно нечего предъявить, чтобы защититься.
Пристав задержал всех поляков, чтобы передать их директорам институтов, где они учатся, а нас, евреев, только записывал в своих книгах и отпускал на волю. Короче говоря, у нас получилась очень хорошая работа.
Как-то мы узнали, что в небольшом городке недалеко от Варшавы готовится погром евреев в то время, когда там будет проходить базар. Мы отправили туда пятнадцать хорошо вооружённых парней, чьей задачей было не допустить реализации погрома. Меня там не было. Только от находившихся там друзей я узнал, что в ту минуту, когда начались беспорядки, они, находясь посреди рынка, выстрелили в воздух в толпе евреев и поляков. Еврейские защитники бежали и, воспользовавшись паникой, один за другим и с разных сторон добрались до вокзала и уехали с первым поездом обратно в Варшаву.
Евреи приехали счастливые: без каких-либо жертв им удалось не допустить там погрома.
Мы подождали пару недель, может, там будет опасность и нам придётся снова отправить туда наших людей. Но мы ждали напрасно. Хулиганы были настолько напуганы стрельбой, что они отказались нападать на евреев, и мы спрятали оружие в безопасном месте.