За время, проведённое в Несвиже, у меня часто была возможность путешествовать по соседним штетлам. Мы часто делились нелегальной литературой, или люди приглашали меня в «Лаймс», или на светскую вечеринку, или просто приглашали в гости. Примерно в это время я был в Тимковичах, Клёцке, Городее, Столбцах и в моем родном штетле Копыле, который интересовал меня больше других городов, возможно потому, что мои отец и мать всегда говорили о штетле и его жителях, о копыльских евреях, о своих копыльских родственниках, друзьях и знакомых. У нашей мамы было прекрасное чувство юмора, и нередко случалось, что мы громко смеялись над её забавными историями из жизни.

И я помню, как сегодня, свою первую поездку туда. Ездил я туда по поручению своих групп рабочих и солдат, чтобы взять там нелегальную литературу для Несвижа. Поездка туда была не очень приятной. Вся дорога заполнена горными долинами, рытвинами и глубокими песками, обычные дороги нашей страны. Поезда в этом районе не ходят. Мне пришлось тащиться на повозке, набитой множеством пассажиров-евреев. Мы ночевали в Тимковичах и на следующий день к полудню приехали в Копыль. Из конспирации я не поехал к родственникам и даже не сказал им, что был там, и фактически не видел их за всё время своего визита, а остановился я в гостинице.

Копыль расположен на горе, населённой снизу и по бокам белорусами и татарами, а на вершине горы — евреями. Весь город покрыт деревьями и кустарниками. На расстоянии Копыль производит чудесное впечатление. Всё впечатление меняется к худшему, когда видишь население, одетое в лохмотья, тёмные домишки, покрытые соломой, или старые сараи, магазины почти без товаров, улицы не мощёные, и всё кажется пропитанным грязью. Мне сказали, что в Копыле проживает несколько тысяч человек.

Как только я вошёл в гостиницу, я сообщил им, что я «Босяк», и они приветствовали меня как «Босяка». Всю ночь мы пили в комнате заброшенного дома, от рюмки к рюмке произносили яркие речи, пели социалистические песни и целовали друг друга. Среди пьющих и даже говорящих были обнаружены некоторые христиане. Для меня это было чудом. В наших штетлах христиане в то время не принимали участия в движении, которое не было христианским. Мои новые коллеги рассказали мне о своих переживаниях, о своих радостях и горестях. И в какой-то степени социалисты Копыля тогда переживали ужасное событие. Между сионистами и социалистами разгорелась острая борьба. У сионистов основным спорщиком был Бергер, кажется, он был учителем иврита. В разгар борьбы были арестованы несколько социалистов. В городе пошли слухи, что Бергер выдал их, но это была неправда. Однако некоторые верили в это, а другие были в этом убеждены. Один копыльский белорус убил Бергера и сразу сбежал в Америку. Полиция заподозрила в этом лидера социал-демократов Копыля —учителя Драгунского, арестовала его и отвезла в минскую тюрьму по обвинению в убийстве граждан. Он провёл в тюрьме длительное время. Копыльские социалисты затем различными способами собрали крупные суммы денег, наняли хорошего адвоката, и суд закончился освобождением Драгунского.

Но, когда я был в Копыле, я заметил, что мои братья-копыльцы не могут освободиться от кошмара убийства. Это мучило их до самой глубины души… Они ужасно страдали от этого.

Я посетил их школу и, хотя это была еврейско-социалистическая школа, меня очень расстроило то, что всё обучение велось на русском языке, а не на идише. И когда я обратил на это их внимание, они посмотрели на меня как на человека, который сбился с правильного пути и не знает, о чём говорит…

Мои новые коллеги отвезли меня в их библиотеку, одну из самых богатых, которые я мог видеть в нашем районе. Опять то же самое — обилие русских книг, даже третьеразрядных русских писателей, и очень мало еврейских книг.

За те три-четыре дня, что я там провёл, я познакомился с большей частью еврейского и христианского населения и был просто поражён тем, насколько высококультурны в современном понимании копыльские интеллектуалы. Мне было очень приятно провести с ними время, поговорить с ними.

Копыль породил хороших социалистов, а также хороших раввинов, хороших писателей на идише и русском. Достаточно сказать, что Менделе — из Копыля, и даже в давнее время Копыль обладал прекрасными еврейскими интеллектуалами. И тогда, находясь в Копыле, у меня сформировалось убеждение, что из всех еврейских городов моего района Мир и Копыль самые интеллигентные. И забавно, что нам, евреям, правительство ничем не помогало в культурном плане. Нам приходилось использовать собственные средства для управления и содержания наших культурных учреждений, которые также были частично или полностью незаконными. Правительство различными способами препятствовало нам в нашем культурном развитии. И всё же копыльские евреи были в культурном отношении на сто голов выше окружающего нееврейского населения.

Мне было очень приятно познакомиться с некоторыми пожилыми жителями. Они до сих пор помнили моего прадеда и моего деда — старосту Копыля. Они также помнили моих отца и мать, о которых были очень высокого мнения. И там я впервые узнал, что моего отца в детстве звали Мотл. А я знал только, что его зовут Маркус.

Некоторые из них даже рассказывали мне истории из юности Менделе и с гордостью рассказывали о своём знаменитом земляке, дедушке еврейской литературы.

Я провёл в Копыле три-четыре интересных дня.

В конце концов я получил то, за чем приехал, — нелегальную литературу от Бунда, социал-демократов, эсеров и в придачу сто рублей из фонда защиты Драгунского. Я должен был передать их адвокату в Минске по дороге домой со своим странным пакетом.

С самим Драгунским я познакомился двадцать два года спустя, будучи учителем рабочей школы. Но я никогда не говорил с ним о «деле Бергера».