Моему другу из ППС Якобу Махтею, основавшему рабочие группы с целью познакомить их с элементарными понятиями политической экономии, коллективной борьбы, социализма, а также просто научить их читать и писать, пришлось покинуть свой родной город вскоре после моего приезда в Несвиж. Он передал мне свою группу, и я с большим удовольствием взялся за эту работу.
В Несвиже всегда было много солдат и среди них было несколько десятков евреев. Я дружил с некоторыми из них, а также основал военную группу еврейских солдат, чтобы они могли изучить основные принципы марксизма.
Однажды, помню, я провёл встречу для обеих групп субботним утром в лесу. Тема была: «Французская революция». Я тогда ещё недостаточно владел идишем. Всё своё современное образование я получил исключительно на русском языке. В то время я читал почти исключительно русские книги, романы и газеты. В своей речи я много раз использовал русские слова и термины. И на такой серьёзной лекции я использовал ещё больше русских слов. Результат был печальным, ни я, ни рабочие не были довольны, и, уходя с лекции, я подумал: «Мне нужно привыкать к идишу и лучше уметь говорить и “объевреивать” возвышенные русские слова». В своей социалистической работе я не был ни с кем связан. Не вступал ни в какую партию и ни от кого не получал никаких указаний. У меня были хорошие знакомства только с еврейскими светскими людьми в соседних штетлах. И мы встречались в тех городах, о которых заранее договаривались. Вот так я побывал в Копыле. Там были Драгунский[156] из Гомеля, его земляк Брахис, мой соотечественник Альтер Винер, важная еврейская социалистическая организация и несколько христиан-социалистов, имена которых я уже не помню.
Шафранович — дедушка социалистического движения в нашем крае — находился тогда на станции Городее. Он ещё работал во времена Народной Воли[157], сидел в различных тюрьмах России, и мы, молодые, смотрели на него как на святого. Он уже имел связи с российскими социалистическими партиями и с еврейским Бундом, и каждый раз после наших встреч я приезжал в Несвиж с большими пачками листовок, журналов и брошюр. И среди моих рабочих была великая радость. Каждому было что почитать. Мои солдаты тоже брали, но брали исключительно русские издания. Хоть я и говорил всем, чтобы читали тайно, чтобы никто не видел, и никто не узнал об этом, однако мало кто соблюдал конспирацию, а однажды с нами случилось большое несчастье. Мой любимый солдат Шломо (Соломон) Беркович, сам откуда-то из Могилёвской губернии, лежал, растянувшись, на своей кровати и читал «Искру» (социал-демократический журнал Плеханова и Ленина того времени), и, надо думать, что к нему в комнату в обычное время вошёл офицер и, увидев, что солдат лежит и читает газету, подошёл к нему и взял газету, чтобы посмотреть, что читают солдаты. Офицеру не приходило в голову, что сержант может читать иностранное издание. Офицер начал читать и был потрясён первыми же прочитанными строками. Когда же он увидел, что газета является изданием Российской социал-демократической партии, в его глазах потемнело, и он арестовал солдата. Мне немедленно сообщили об этом другие солдаты. Для меня это было одним из сильнейших ударов. Просто катастрофа. Кроме того, я чувствовал себя очень виноватым из-за этого ареста. Если бы я не дал ему «Искру», он бы все-таки не попался.
А потом поползли слухи, что его отдадут под военный трибунал и, возможно, приговорят к смертной казни. Я полностью растерялся. Тем не менее я начал работать над планами, как его освободить. Через десять дней после его ареста я узнал, что арестовавший его офицер очень любил дочь акцизника[158]. Я решил через неё начать работать над освобождением Соломона. Хотя я не был знаком с ней лично, я попросил её письмом встретиться со мной в определённое время в определённом месте. Я знал про неё, что она либеральная девушка, учится на высших курсах и, что на неё можно положиться. Как только мы встретились, я сказал ей всю правду, что он вообще не виноват. Виноват тот, кто привёз ему литературу из другого города и дал её прочитать. Я, как его самый близкий друг, больше всего заинтересован в его освобождении из военной тюрьмы. Я слышал, что она дружит с его офицером и, возможно, через него сможет добиться его освобождения. Она пообещала мне сделать всё возможное в правильном направлении, но перед этим ей нужно выяснить подробности ареста и о чём уже проинформированы вышестоящие инстанции. Мы договорились встретиться через несколько дней, и она расскажет мне, как идёт процесс. Итак, мы встретились в назначенное время, и она мне передала, что наш солдат находится в тюрьме, а в вышестоящую инстанцию это пока не дошло. Офицер, которого раздражает вся история с беднягой, пообещал работать в том направлении, чтобы против арестованного солдата не было суда и его освободили. Через несколько дней я узнал, что солдат хотел повеситься. Эта новость свела меня с ума, и я провёл несколько дней в страхе смерти. Я снова побежал к девушке, которая сказала мне, что через несколько дней его отпустят. Тогда мне пришло в голову, что один из солдат, охраняющих пленных, должен передать ему от меня записку, что всё не так уж и страшно, что мы работаем над его освобождением и ожидаем в ближайшее время хороших результатов.
Кончилось тем, что командиры полка сами замяли дело из страха перед вышестоящими чиновниками, которые, узнав об аресте, будут косо смотреть на полк, в котором из-за неосмотрительности стало возможным нахождение среди солдат «политического преступника». Они освободили его и отправили в другой полк, в другой город. У меня даже не было возможности увидеться с ним до его отъезда.
Я решил продолжить свою общественную работу. Я организовал группу работников. Я научил их писать, а других даже читать на идише. Я читал им рассказы социального содержания, а затем рассказывал о прочитанном. Более развитым и понимающим я раздавал брошюры домой, объясняя публично об опасностях, которые их подстерегают, если их поймают за чтением дома. Историю о первом аресте в Несвиже знали все в городе и обвиняли в ней меня, а многие родители советовали своим детям не встречаться со мной и не разговаривать со мной, потому что их немедленно арестуют. Это оказало сильное воздействие на многих детей, но не на рабочих, которых магнетически притягивало ко мне. И тут как громом грянуло известие, что у Залмана Шнайдера произошла «забастовка». Рабочие ушли с работы и требуют более высокой зарплаты и меньшего количества рабочих часов. Потом была плохая новость, что Залман набрал других рабочих из другого города, что забастовщики встретили вновь прибывших рабочих за городом, много с ними разговаривали, и новые тут же ушли обратно. А когда Шнайдер вышел к ним, ругаясь и угрожая «забастовщикам», рабочие хорошенько его избили и в резких словах заявили, что если он обратится в полицию, то может распрощаться с жизнью. В итоге вскоре Залман-капиталист согласился на все условия, и рабочие вернулись к работе.
На этот раз я был счастлив, что провёл первую забастовку в нашем городе и забастовка была выиграна.
Рабочая организация окрепла, она завоевала уважение бедняков, маленьких домов и узких улочек нашего «нового штетла». В моей старшей группе, из «классово сознательных» был портной. Я уже не помню его имени. Он был худым, невысоким, слабым и часто плевался кровью. Сегодня я понимаю, что он болел туберкулёзом. Он погас, как свеча, и умер.
Мы решили провести для него рабочие похороны. И мы выполнили своё решение. Сразу после того, как священный сосуд закончил[159] со своей работой, и все разошлись, мы, группа молодёжи двадцати с лишним лет, остались возле свежезарытой могилы, и я рассказал о жертве капиталистического строя и общества, а затем мы спели подходящие рабочие песни. Похороны произвели на рабочих такое сильное впечатление, что ещё долгое время после этого почти на каждом собрании говорили о ней. А годы спустя, уже в Америке, один из группы, участвовавший в этих похоронах, с восторгом передавал то впечатление, которое они на него произвели.
Работа была для меня дорога и священна, и чем больше я был активен, тем больше и больше до меня доходило, что это как-то не то. И чем больше я читал о рабочем движении в Германии, Франции, Англии, тем больше начинал понимать, что еврейские рабочие не такие, как английские, что еврейские мастерские нельзя сравнивать с английскими большими фабриками. Что еврейские «капиталисты», которые сами никогда не бывали «на шабате», очень далеки от английских магнатов, что наш еврейский рабочий класс не является рабочим классом в европейском смысле этого слова, что наша классовая борьба незначительна, неэффективна и не приведёт мир к социальной революции. В моей голове начали сплетаться апокалипсические идеи, которые я не имел возможности систематизировать. И у меня не хватило смелости говорить об этом, и мне не с кем было поделиться своими новыми идеями.
И тут мне в руки попал первый номер «Возрождения» со статьями Бен-Йехуды[160], Базена, Бен-Адира[161] и других. Номер горел любовью к еврейскому народу, высоко поднимал знамя еврейского национализма и стремился доказать, что между социализмом и национализмом нет противоречия и что еврейские национальные и социальные вопросы не могут быть решены территориально. Даже в изгнании мы можем делать то же самое, создав органы национального культурного развития.
Для меня это было откровением. Я столько раз читал «Возрождение», что знал его вдоль и поперёк. Ни одна рабочая брошюра, ни одна социалистическая книга не произвели на меня такого глубокого впечатления, как «Возрождение». Я любил читать Каутского, Отто Бауэра[162], но никогда не был так увлечён их книгами, как еврейским журналом. И это впечатление остаётся у меня до сих пор, хотя я ни разу в жизни даже мысленно не идентифицировал себя с группой, издававшей журнал.
В это время состоялся Минский съезд русских сионистов. И хотя я уже не был членом общины, мне очень хотелось присутствовать на собраниях, пусть даже в качестве гостя, поэтому я сдерживал себя изо всех сил, чтобы не пойти туда. А с каким интересом я тогда читал в русско-еврейских изданиях обо всем, что происходило на съезде, и слышал отчёты тех, кто там был. В глубине души я симпатизировал сионизму, хотя и не верил, что это осуществимо.
В таком состоянии я покинул Несвиж и прибыл в Столбцы, где у меня было много друзей и знакомых.