Приехав в Несвиж, я сразу познакомился с Товией Бабушкиным, приезжим революционером, с дантисткой Ханей Богатиной, с Яковом Махтеем из ППС[151] из Варшавы и другими социалистами. В воздухе запахло революцией. Познакомился я также с Яковом Авинавицким, учителем Беккером, с Фальком[152] и Борисом Гальпериными — представителями сионистской мысли. В то время мои социалистические симпатии усилились, а сионистские симпатии ослабели. И в самом деле, почему мы должны так усердно стремиться к осуществлению сионистской идеи, когда социализм должен быть реализован и он разрешит первый и второй национальный вопрос… Мы должны теперь посвятить всю свою энергию реализации наших социалистических целей. Сионизм и бундизм произвели революцию в нашей молодёжи и части нашего старшего еврейского населения. Люди стали ещё сильнее интересоваться образованием и чтением. Тогда в Несвиже была основана прекрасная библиотека, которая работала целый день и всегда была наполнена книгами. Вечера и собрания стали в Несвиже обычным явлением жизни. Люди часто спорили о различных еврейских и общих вопросах. Социалисты стали включать в движение еврейских рабочих, создавать рабочие кружки, приобретать нелегальную литературу, призывать к забастовкам. Литература стала разрастаться, как губка после дождя. В это время появилась еврейская пресса. Вначале появился «Друг». Появились новые еврейские писатели, стали появляться новые еврейские книги, брошюры самого разнообразного содержания.

Некто Яков Махтей организовал группу рабочих портных, сапожников, кузнецов и некоторых портних, которых научил читать и писать по-русски, надеясь привлечь их к рабочему движению. Он пригласил меня на одно из своих занятий. Они, еврейские рабочие, усердно работали на уроке. Шутили, но ни за что не могли произнести русские слова: «мать баюкает дитя». Он также не смог научить их арифметике, так как учил их на русском, понимание которого и без того было для них тяжёлым трудом. Когда жертвы обучения ушли, у нас завязалась дискуссия. Я сказал ему, что работа по обучению их русскому языку совершенно напрасна. Большинство из них уедет в Америку и Африку, и зачем он их мучает. Эти, рабочие и так усердно трудятся, у портного Соломона и кузнеца Иткина. Русскому они, наверное, никогда не научатся, в то время как развивать и просвещать их на идише было бы совсем лёгким делом. Во-первых, они почти умеют читать на идише, а то, чего они не понимают, ему придётся только объяснять им на идише. Он странно посмотрел на меня, как будто перед ним стоял самый преступный еретик. Идея о том, что можно создавать социальные тексты на языке идиш, была для него совершенно новой. Вскоре он ушёл, и я взял на себя управление группой, провёл первый урок и начал обучать их развитию навыков на идише. Я читал с ними на идише «Историю четырёх братьев», «Чем люди живы»[153], брошюры и периодические издания Бунда, американские и зарубежные идишские издания. Я пел с ними песни из сборника «Свобода». Я дал им элементарные знания политической экономии, социалистической мысли. Рабочие были очень хорошо знакомы с социалистическими идеями, и им было легко.

При этом меня просто заставили вновь открыть школу для бедных детей.

Мне просто отказали в идишской школе. Только русскоязычную!

Меня просто засыпали просьбами. Опять та же история, что и в моей первой школе в Мире. Они, многие родители, мне жаловались: «Я же учу бедных детей, почему я должен учить тех детей, а не этих, таких же бедных, и почему мне не завести в Несвиже такую же школу, как в Мире?»

За последние два года ситуация с созданием современной еврейской школы стала намного лучше. У нас уже была современная еврейская ежедневная газета с интересными приложениями, у нас было несколько писателей, были открыты некоторые издательства, которые выпускали полезные для народа книги, а также у нас были гораздо лучшие учителя, чем я — учителя с педагогическим опытом. И я решил открыть в Несвиже, как и в Мире, школу для бедных. Они должны учиться бесплатно, а мы, учителя, должны покрыть все расходы, связанные с этим предприятием. И я начал искать преподавателей для школы. Однако, когда я начал общаться с учителями по поводу школы, мы снова столкнулись с языковым вопросом, а здесь в Несвиже была интеллигенция. Она писала на иврите и говорила на нём же. Демократическая интеллигенция поглощала русскую литературу, гордилась русским языком и хотела, чтобы школьный язык был исключительно русским, и не более чем незначительная часть интеллигенции допускала, что все знания можно преподать на идише. Не считая того, что они были в восторге от Менделе Сфорима, Переца, Шолом-Алейхема и других. Среди выдающейся интеллигенции были братья Гальперины Борис и Фальк (известный еврейский писатель и педагог, умерший много лет назад в Земле Израиля), братья Беккер (один из них позже публиковал на русском языке «Молодой Израиль» и, как я слышал, сейчас он редактор официальной газеты в Советском Союзе). Все они были убеждёнными сионистами. А многие другие были слишком русскими. Я один стоял за идиш сталью и железом. Я считал, что практически и педагогически преподавание должно вестись на нашем языке. Я был также за идиш, потому что был тогда убеждён, что на родном языке мы за короткое время достигнем гораздо больших результатов, чем на иврите или русском. Я знал, что за моей спиной, по крайней мере бессознательно, стояли мастера, рабочие. А если детям ещё предстоит учить русский язык, то лучше идти не в еврейскую школу, а в российскую государственную школу. Наша еврейская школа отличается от русской тем, что она еврейская. Частые ссоры по поводу языка в школе привели к тому, что мы решили провести публичную дискуссию с Фальком Гальпериным по вопросу, на каком языке следует обучать детей в нашей школе. Конечно, он был за иврит, а я за идиш. Он обосновывал свою приверженность к ивриту теоретически и исторически, а я был за идиш из-за практичности. Несмотря на то, что дебаты длились два дня, две субботы, к единогласному решению мы не пришли. Он остался — за иврит, а я — за идиш. В итоге мы, все учителя, сошлись на том, что в нашей школе должны преподаваться все три языка — идиш, русский и иврит. В первый педагогический состав вошли: Исидор Магиленский (покойный доктор Исидор Мэгилл), Лейб Слонимский (ныне доктор Л. Слонимский в Нью-Йорке), Ребекка Лисицкая (ныне Ребекка Винер — многолетний преподаватель в нью-йоркских школах и интернациональных рабочих объединениях), Ива Липшиц (ныне врач), Моше Израэль (ныне врач в Ливанской больнице) и я.

Мы включились в работу. Мы сняли квартиру с большой комнатой и поменьше, развесили объявления на паре синагог, через которые дали знать, что открываем еврейскую школу, указали адрес, а также, что принимаем только бедных, и дадим им знать, в какой день дети должны прийти с родителями на регистрацию. Мы договорились, что мы будем пускать только тех детей, родители которых не могут заплатить учителю или репетитору. Была назначена специальная комиссия, которая рассортировала детей и подтвердила, что они очень бедны. Мы совсем не хотели, чтобы учителя и репетиторы обвиняли нас в конкуренции с ними. Мы уже заказали большой деревянный стол и скамью, позаботились о книгах, брошюрах, грифельных досках с грифелем для детей, бумаге, чернилах, классных журналах и начали учить детей. Записалось очень много детей, у нас их было около шестидесяти, которых обучали шесть педагогов. И как ни странно, все, кто пришёл и был принят в детскую школу, были девочками. Видимо, родители не хотели отдавать своих мальчиков в нашу школу.

Для меня вновь встал вопрос о еврейских книгах для наших детей. Мне было очень сложно найти детские сказки, рассказы, песни, басни на идише. Учебников у детей не было, потому что тогда этого не было. А как был рад ребёнок, получив такую книгу! Авраам Рейзен и Варшавский[154] оказали мне большую услугу, издав небольшие сборники своих песен. Старшие дети очень любили петь их на улице или декламировать песни Рейзена, хотя им также нравилось декламировать и петь проникновенные народные песни Варшавского. Я научил их петь песни из «Лягушек и лягушатников». Насколько это нравилось детям, видно из того, что они учили этому своих родителей. В Несвиже почти не было бедного дома, где бы не пели песни Варшавского. Помню, я часто гулял по аллеям вокруг школьного двора или по улицам штетла и видел, как женщина ставит хлеб в печь, напевая глубоким еврейским причитанием:

Где вы берете силы, дети?

Нет силы,

Зима пришла,

Зима уже здесь…

И хор слышен из другого дома. Здесь поют «Ойфн припечек»[155].

О программе и духе школы:

Хотя было решено, что школа должна быть трёхъязычной, на самом деле она была одноязычной — идишской. Русский и иврит были лишь противоположностями, но языком школы был идиш. Даже русский и иврит приходилось учить на идише. Во-первых, дети не понимали никакого другого языка и ничего не могли объяснить без идиша, а во-вторых, не было теории иврита на иврите или русском языке. Все остальные предметы, такие как еврейская история, география и арифметика, преподавались на идише. Диктанты, сочинения, лекции, беседы были на идише, рассказы на идише, песни на идише, литература на идише. Школа была светская, прогрессивная, она не была дополнением к чему-то другому. Школа, очень хорошая школа, где люди учились с 9 утра до 15 часов дня всем предметам, преподаваемым в европейских начальных школах.

Точно не помню, но мне кажется, что детям нужно было что-то заплатить. Но большинство не смогло заплатить даже небольшую сумму. У нас, учителей и одновременно администраторов, были огромные расходы: оплата аренды, покупка необходимых материалов, инструментов, досок, ручек, бумаги, книг. Правда, детям требовалось нам платить, но редко кто так делал. Они просто не могли достать денег. Мы, учителя были отнюдь не богаты, и очень быстро пришло время, когда мы оказались на грани банкротства. Мы решили провести мероприятие, на котором вся программа должна была быть прекрасно выполнена детьми нашей школы. Мы начали готовить детей к вечеру, когда они предстанут перед зрителями и покажут, на что они способны. К затее мы готовились несколько месяцев, всё это время преподаватели были заняты работой. Помимо времени, когда они преподавали, учителя каждый день приглашали детей к себе домой и репетировали с ними их роли. Дети готовились к вечеру, как к своему самому большому празднику. Вечер должен был иметь полностью еврейский и даже идишский характер. Все чтения, декламации, персонификации и песни были исключительно на идише. Целых два месяца у воспитателей и детей была только одна тема — вечер. И это была действительно работа. Детям приходилось читать целые куски произведений Переца и Шолом-Алейхема, декламировать поэмы Фруга, стихи Рейзена и басни Крылова, спеть пять-шесть песен Варшавского и другие народные песни.

Учителя также занялись приобретением подходящей одежды для детей, которые были этому рады.

Наконец настал счастливый день. Дети наряжались, как могли, в праздничную одежду, обувь у них была нарядная, волосы были аккуратно причёсаны, в волосах у всех были палочки. Вечно замкнутых, скучающих детей было невозможно узнать. Трудно передать ту огромную радость, огромное счастье, которое тогда испытали дети: их первый большой праздник. (Само собой разумеется, что учителя и особенно учительницы обошлись нам в кругленькую сумму). Мы заняли самый большой зал в городе, зал Белинского посреди рынка, и пригласили всех евреев, весь город. Мы знали, что симпатии на нашей стороне, и действительно не колебались. Вечером большой зал уже был полон, и ровно в 8 часов мы пришли выполнять программу.

За последние сорок лет я пережил много вечеров, когда собравшиеся люди были очень близки друг к другу. Просто такой энтузиазм. Я ни разу не испытывал такое же блаженство. Я точно не помню программу вечера, но помню, что публика абсолютно всё время находилась на высочайшем уровне энтузиазма, экстаза. Аплодисменты после каждого номера были просто бурными, а детей просто хватали, прижимали к сердцу, целовали и дарили множество подарков. Можете ли вы понять счастье Богом забытых детей и их униженных и оскорблённых матерей и отцов? Которые, конечно, были впущены бесплатно, как почётные гости.

Впервые в истории города Несвижа все еврейские общины собрались в большом русском зале на современное еврейское мероприятие, на котором все говорили, пели, декламировали, читали и представляли на нашем родном языке — красивом, литературном идише. И кем, беднейшими детьми, которых они сами знают и знают, как забытых Богом, отвергнутых Богом.

Само собой, мы как педагоги были на седьмом небе от неописуемых успехов и достижений детей, которые тогда, несомненно, пережили самый счастливый момент своей жизни. И наша школа тогда стала популярной в нашем городе и получила название одного из важнейших учреждений города, а признание было настолько велико, что даже представитель сионистов Яков Авинавицкий пришёл в нашу школу и написал свои похвалы в нашем журнале.

И тогда я понял, какую важную роль играет язык идиш в нашей жизни, какое счастье, если не говорить о пользе, может дать нам образование на идише, и я стал ещё больше гордиться своим языком. (Не забывайте, что это было сорок семь лет назад, когда об этом никто даже не думал). И это придало мне смелости на первом учредительном собрании Социалистической территориальной организации в Бостоне в 1906 году. Мою речь о создании еврейских светских государственных школ здесь, в Америке, делегаты восприняли как большую фантазию.

После вечера школа стала настолько известной в городе, что наши противники, те, кто был бы рад обучать наших детей на русском или иврите, не осмелились бороться с идишской школой. Даже набожные евреи, которые были против школы из-за её светскости и из-за того, что детям не преподают еврейскую религию, сами увидели, что она насквозь национально-еврейская, и перестали роптать на «Классы». Многие из нашей русско-еврейской интеллигенции приходили к нам на работу и очень нам помогли.

Отношения детей к учителю и учителя к детям были исключительно тёплыми и дружескими. Дети смотрели на учителей как на богов. Они, еврейские молодые мужчины и женщины, являются их учителями и многое им дают. И учителя с ними разговаривают, проводят с ними время на равных. Более того учителя понимают, что у них должны быть чистые вещи и, если им чего-то не хватает, учителя им это достают. Учителя очень любили детей. Помню, после уроков мы, учителя, часто оставались в классе, когда все дети уходили, и говорили о своих детях, каждый учитель о детях своего класса. И люди говорили с такой любовью, теплотой, что меня тогда это очень трогало. И за всё время, что я был в школе, не было ни одного случая, чтобы ребёнка выгнали из школы за невыполнение домашних заданий или за плохое поведение.

Учителя работали с редкой любовью и самоотдачей, и дети действительно прекрасно проводили время. Занимаясь с детьми, я часто проводил время не в школе, а в большом частном доме, доме, в котором могло разместиться пятьдесят — шестьдесят детей, а затем вёл с детьми дискуссии по научным и социальным вопросам. Суббота была у нас выходным. Я проводил день, напевая или разговаривая. Я разговаривал с детьми о богатых и бедных, рабочих и капиталистах, об учителях идиша, об огне, воде, молнии, громе, животных, птицах, змеях, рыбах, о других странах и других мирах, о живых и неживых существах и так далее. Удивительно, но многие дети слушали с огромным интересом.

Я до сих пор помню картину: суббота в два часа дня. На этот раз наш разговор пойдёт о внешнем виде Земли. Мы договорились встретиться у плотника. Дом полностью забит. Шаббат ощущается во всех уголках. Стол и стулья за большим столом, освещённым догоравшими со вчерашнего дня свечами, были покрыты чехлами и скатертью. Для меня уже приготовлен стул, для некоторых детей — скамейки, а другим придётся сидеть на полу. Это жаркий летний день.

Дома тесно. Люди потеют. Я предлагаю провести этот разговор во дворе. Дети приветствуют это с удовлетворением. Люди выносят прямо передо мной стол со стулом. Мне подали стакан чая с куском бабки. Я уже сижу, а дети располагаются на брусьях, на досках, на голой земле. И под открытым небом я рассказываю им об округлости нашей земли, о пяти её частях, о горах, долинах, реках, океанах. Святое молчание. Здесь есть папы и мамы, евреи и еврейки. Все взгляды обратились на меня. Каждый боится пошевелиться, чтобы не нарушить священную тишину.

И то, что я говорю, это пустяки. Но когда я закончил, все проснулись как будто ото сна.

Я проработал в школе восемь месяцев. К этому времени сменились некоторые учителя. Некоторые из учителей также были политическими активистами. Несмотря на то, что о школе знали все, включая полицию, школа по-прежнему оставалась незаконной, поскольку мы не получили разрешения от властей на её открытие. В то время в городе произошло несколько забастовок, в казарме был арестован солдат-еврей за чтение клеветнической литературы. Власти выяснили, что в беспорядках виноват я. И стало настолько плохо, что мне пришлось бежать из города. В одно прекрасное утро я узнал, что в Городею (ближайшую к нам железнодорожную станцию) прибыли жандармы из Минска, которые едут в Несвиж, чтобы забрать меня.

Прощание с детьми было очень трогательным. Я никогда не забуду этого до конца своей жизни. Как только я получил телеграмму, я попросил пару детей из школы созвать всех «моих» детей вместе, так как я хочу с ними попрощаться. Через полчаса там уже собрались все дети, и когда я им объяснил, что мне надо уехать из Несвижа очень скоро, раздался такой крик, что у меня на глазах выступили слезы, и я не мог говорить… Дети обнимали меня с плачущей мольбой: «Отец, не оставляй нас». Они держали меня за куртку и брюки. Как будто хотели меня удержать, чтобы я не мог вести машину. Я больше не мог этого терпеть. У меня началась истерика. Сердце начало сильно биться, горло начало опухать, и из последних сил и со слезами на глазах я крикнул: «Будьте здоровы дети. Станьте хорошими людьми». Я выбежал из школы и сел в машину, которая уже ждала меня и велел отвезти меня в Столбцы, небольшой городок в нескольких десятках миль от моего города. По дороге я вспомнил, что не попрощался со своими родителями, братьями и сёстрами. Я больше никогда в жизни не видел своих родителей.

Через несколько месяцев, уже находясь в Варшаве, я получил письмо от одного из учителей — Моше Израэля о том, что полиция закрыла школу и конфисковала всё школьное оборудование. От школы ничего не осталось, и это большая потеря для истории еврейской светской школьной системы. У меня есть только выцветшая фотография учителей с детьми, сделанная незадолго до моего отъезда из Несвижа.

После закрытия школы интеллигенция Несвижа предпринимала попытки вновь открыть такую же школу, но безуспешно. Полиция их вынюхивала и закрывала.

И только после Первой мировой войны там открыли еврейскую государственную школу, которую уничтожили гитлеровские бандиты, когда они захватили город и убили всех несвижских евреев. Позже я узнал, что евреи Несвижа без особо сильного сопротивления выгнали Гитлеровских садистов.

Несвижская идишская школа, открытая в 1900 году