Мы неслись по тропинке и слышали непрекращающиеся крики сэра Генри и глухой рев собаки.

Во дворе Тани Буравлёвой поспела черешня, самая первая на Центральной усадьбе – и мы наперегонки с дроздами, которым вкус черной, под цвет оперения, дички был особенно люб, поедали ягоды, оседлав дерево и сплевывая косточки на землю, но стараясь не попасть в Джона Сильвера. Однорукий пират не мог лезть наверх, поэтому в траву с дички летели рясные (как Генка говорит) ветки, и Женька ощипывала их, стоя на твердой почве. Тетя Валя уже вовсю варила черешневое варенье (меня угощали прошлогодним – просто объеденье, а густое, ложка стоит!), и вареньем из таза, стоящего на керогазе, пахло аж до конторы! Киля, разумеется, тоже сидел на дичке, на самой верхотуре, и распевал вместе с нами: «15 человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рому!».

А в школе, хотя солнце палило вовсю, еще шли занятия, и нам было предписано наряжаться так: белый верх, черный низ – и, конечно, мы с Таней надели тонкого полотна рубашки (рукава можно завернуть до локтя), короткие юбчонки и белые гольфы с кисточками на внешней стороне. На уроках все лица, точно подсолнухи, поворачивались к ослепительно сияющим окнам, а не к черной доске со скучными меловыми словами.

Сергей Александрович рассказывал теперь о топонимах. Оказалось, что село Измайловка названо в честь Измайловского лейб-гвардии полка, а село Семеновка – в честь Семеновского лейб-гвардии полка, полки эти вели боевые действия в наших местах во время Кавказской войны. Внезапно я узнала, что у нас тоже были форты: Святого Духа (где теперь Адлер), Навагинский (нынче Сочи), стены фортов защищали солдат от набегов горцев – ну, то есть, у нас практически были свои «индейцы»! Вот черт! Только кино про эти события не снимали, и книжек в сельской библиотеке не нашлось. Но был один писатель, Бестужев-Марлинский – он погиб в том же году, что и Пушкин, в перестрелке с убыхами, при высадке десанта с фрегата на берег, в районе форта Святого Духа – вот он-то, если бы выжил, написал бы приключенческую книжку, эх!

После уроков начинались бои с мальчишками: в теплынь, накануне каникул, как не повоевать! Пацаны выбегали из-за угла школы (с торцов окон не было: ни завуч, ни директор не застукают), хватали зазевавшуюся одноклассницу и делали ей «крапиву» – крутили кожу выше кисти руки во встречных направлениях – больно и обидно. А самое противное: иногда юбки задирали. Девчонки отбивались как могли, в ход шли портфели, Танька в ближнем бою дралась портфелем, а на расстоянии кричала пацанам: «морлоки, морлоки, морлоки!» (и однажды у меня возникло подозрение: уж не про разделение ли полов «Машина времени», мы-то, добрые девочки, разумеется, элои, а шерстистые – они… но дальше я не додумала). Джон-Женька Сильвер вовсю теперь использовала протез, так что многим огольцам приходилось несладко. Видя эффект протеза, я решила вооружить всех и каждую: конечно, финский нож в школу не понесешь, а вот круглое полено – пожалуйста, и в портфеле поместится не хуже протеза.

Тем, кто захотел слушать (Лаптинова, Смагина и Фокина отказались: мол, сказки!), я поведала про амазонок, которые, как выяснилось, тоже были примерно из наших мест, базировались где-то… в районе Краснодара (не в психушке, конечно!). Я выстроила девчонок клином, или «свиньей», а сама стала во главе. Завидев бегущих на нас мальчишек, все по моей команде вытащили из портфелей поленья, а я заорала и без того остановившимся, будто налетели на невидимый барьер, пацанам:

– Стойте! А есть среди вас какой-никакой, хоть хиленький Ахилл?

Мальчишки погрустнели и позадумались, Генка Загумённый воскликнул:

– Ну, если Шпилька только… Цумбайшпиль, тебя выбрали, иди, сражайся! Гляди, только в лоб не получи, а то зашивать придется!

Но Витька выбрал путь отступления: видимо, вспомнил, как я размахивала протезом, и кому-то не поздоровилось… А за ним, опустив головы, отступили остальные. Правда, некоторые – Лёвка Зубенко, Вовка Осипов, Толик Белоконев – ворчали, что так нечестно, а если они принесут с собой дрова или палки…

– Или кастеты, – добавил Генка.

Но амазонки, оставив за собой поле школьного боя, только посмеивались.

И «крапивные», и прочие нападения прекратились.

Любовь Андреевне выделили землю, за Измайловкой, на горе у обрыва. И к городу ближе, и видать – далеко, и ближайшие соседи – за перелеском. Бабушка одобрила уединенное расположение участка. Кроме того, Любовь Андреевне выдали на строительство дома беспроцентную ссуду. Так что коммунальные склоки вот-вот (всё дело в скорости постройки будущего дома) останутся в прошлом.

А пока что я повесила над квадратным столом, в углу большой комнаты, разворот последнего номера журнала «Советский экран», на развороте – прекрасная блондинка из фильма «Фантомас» с демонической фамилией Демонжо. Мы, три пиратки, отдали бы пол-Центральной усадьбы за такую внешность, но, увы нам… Я запретила соседской малявке под угрозой отрезания косичек чиркать по лицу белокурой демоницы (Маринке ведь ничего не стоит со стула перебраться на стол и нацелить острие карандаша во француженку).

На кухне коммуналки почтальонка рассказывала Любовь Андреевне, что у Тоньки Лаптиновой (продавщицы из промтоварного и Олиной матери) сын вернулся из тюряги: отсидел срок за изнасилование. А в нашей маленькой комнате Бабушка ворчала, что меня в этом дурном месте изурочат, – и я вздрагивала, путая значение этих, похожих на мой слух, как близнецы, слов.

Пришлось вернуться в большую комнату. В раскрытое окошко я видела развилку грунтовой дороги: вверх, выгнув спину, вел переулок Агрономический (там некогда жил какой-то, видимо, великий Агроном), вбок вел извилистый Ясельный – ясно, что к яслям. Пару раз я была в этих яслях с Таней Буравлёвой, когда ей поручали забирать маленького Француза – сына ее двоюродной сестры и внука косоглазой школьной буфетчицы (а не Милен Демонжо). Белобрысый Француз глядел на нас прямым взглядом, но ни словечка не говорил; иногда Таня доверяла мне немного понести малыша, сам он передвигался крайне медленно, а мы, как обычно, спешили по индейским, пиратским или старательским делам.

Сейчас, вывернув с Ясельного, вниз по дороге шагала тетя Шура Фокина, она остановилась поболтать с восьмиклассником Ваней Могилко, он спрашивал:

– Тетя Шура, какой сегодня фильм, бесподобный, да?

И клубный контролер, усмехаясь, отвечала обычное:

– Бесподобный, Ваня!

– А как называется?

– Приходи – узнаешь…

И оба засмеялись в голос. Но тут снизу к ним подошла мать Гали Смагиной – по Ясельному можно было дойти верхами до нашего прежнего финского дома, как раз в конце этого длинного переулка были ворота косого футбольного поля – и, вскрикивая, сообщила:

– Ой, что делается! Слыхали: Дуся из продуктового повесилась! Говорят, на спинке кровати. Думала, что рак у ней, вот и… А никакого рака не нашли, когда разрезали. Ужас!

– Слыхала, – отвечала тетя Шура. – Беда-то какая! – и поинтересовалась: – А кто ж теперь в ее квартире будет жить? Мирон-то все по лесам шастает…

– А она какого-то хахаля завела, городского, приезжал к ней иногда, вроде и расписалась с ним, и прописала. Дура (царствие ей небесное, тьфу, тьфу, тьфу!), ему, небось, квартира и достанется, ведь они трехкомнатную получили, еще когда Василий Петрович был живой… Главный агроном – почитай второй человек среди начальства!

– Известное дело! Они ведь прежде в Агрономическом жили, в честь него и назвали переулочек! Вот ведь как судьба строит козни…

Ваня первый ушел, наверное, поглядеть, какое будет кино; женщины еще поохали – и разошлись в разные стороны.

Ужасно было жалко тетю Дусю, она была невредная, и – ведь она мать Мирона Васильича… Кто теперь ему хлебушек будет носить?..

Но тут все завертелось: приехал из города Следователь, так как в результате судмедэкспертизы, кроме отсутствия рака, обнаружилось, что тетя Дуся не сама повесилась, это была инсценировка. А перед тем как повесить, ее отравили.

Разговору и на Центральной усадьбе, и во всех остальных поселках только и было что про убийство – такого тут никогда не случалось. Ну, залезут в сад, обдерут хурму или виноград… помирать, конечно, помирали – но обычно своей смертью.

Хахаля видела Танина мама и описала как хлипкого типа в очках, моложе Дуси, и с вечной сигаретой в углу рта. Судьба не столкнула нас с этим городским хахалем. Зато мы выследили – с черешни-то далеко-о видать – Следователя: чужой человек с дипломатом вышел из развернувшейся на площади милицейской машины и направился в дом, где прежде жила тетя Дуся – кто еще как не Следователь?! Мы мигом слезли с дерева, вытащили из сарая Батину лестницу, приставили к стене дома напротив окна тети Дусиной квартиры на первом этаже. Я залезла и заглянула в окошко; Таня придерживала лесенку.

– Ну, что там? – шепотом спрашивала она. Я прижала палец к губам. Следователь, по-моему, снимал отпечатки пальцев со спинки кровати (известно, какой!): возил по никелю кисточкой, будто рисовал, потом взял другую, стал водить ею и приложил какую-то пленку к поверхности… И вдруг поднял лицо и посмотрел в окошко – меня как ветром сдуло, мы, схватив лестницу за два конца, перебежали дорожку, миг – и во дворе Буравлёвых. А оттуда скорей в дом. Я пересказала подруге, что увидела в окно.

Переждав какое-то время, мы вошли в подъезд вроде как по своей надобности – ежели что: на втором этаже жила Нинка из класса перед нами. Квартира Славиных оказалась опечатана. Мы с уважением поглядели на дверь – развернулись и ушли.

– А как же хахаль тети Дусин войдет?! – изумилась Танька. Но по донесениям тети Вали оказалось, что у хахаля и в городе имеется жильё: пока идет следствие, он будет обитать там.

Пришла Женька-Джон Сильвер, и мы еще раз обсудили событие. А кудрявый Флинт в это время потявкивал на Найду, которой это тявканье было до лампочки: она дрыхла в будке, на подстилке из горелого одеяла, и в ус не дула.

В продуктовом магазине работала теперь новая продавщица – я ее не знала, а рядом, в промтоварном, изо дня в день стояла мать Оли Лаптиновой – тетя Тоня. В промтоварном продавали всё, от материи на платье и граненых стаканов до ручек и тетрадок. И вот, под самый конец учебы, у меня кончилась паста в шариковой ручке, я купила, что хотела, вышла на крыльцо и услышала, как столпившиеся мужики, среди них был и школьный кочегар, говорят между собой:

– А ведь не подумаешь! Вроде ничего ему не надо: в лес ушел! И тут на-ко!

Татиангукуа качал головой:

– Мать убить – хуже такого на свете нет! Вот, говорили, и зверя не обидит! А что вышло?! Он и в меня один раз чуть-чуть не выстрелил. Как-то пронесло… Не-ет, уж если с башкой у человека не ладно – то все: жди беды.

Я так и подскочила, и вмешалась во взрослую, да еще и мужскую беседу:

– Про кого вы говорите?! Про Мирона Васильича? Что случилось???

– Что, что, – отвечал, ухмыляясь, кочегар, – а то, что сняли отпечатки пальцев с кроватной спинки, где Дусю-то повесили, и определили, кто ей веревку на шею накинул! А, значит, и траванул мать! В базе данных сохранились Мироновы пальчики: он ведь еще до армии на учете стоял, в детской комнате милиции. Теперь не отвертится!.. Никакие леса не помогут!.. А то вишь, какую моду взял, лезть не в свое дело…

Ни слова не говоря, я сбежала с лестницы и помчалась к Тане Буравлёвой, она уже все знала. У нее дома тоже обсуждали новость, Батя, взявший бразды разговора в свои руки, говорил, что мотив убийства такой: вроде испугался Мирон, что квадратные метры хахалю достанутся, а он останется ни при чем… Думал, что еще не расписаны они, а оказалось: уже. Зря взял грех на душу.

– Не может такой человек, как Мирон Васильич, свою мать убить! – горячо говорила Таня, а я с ней соглашалась. – Он, знаете, какой: ни в зверя не выстрелит, ни в лихого человека, – стала я вещать Бабушкиными словами. – Зачем ему эти квадратные метры? Он же в леса ушел, в горы от людей сбежал. Мирон – человек небесной прописки. И… и он один раз даже спас нас с Танькой…

Но рассказать – как спас и от чего, у меня даже сейчас язык не повернулся, и у Тани – тоже. На вопрос тети Вали, от чего это Мирошка нас спас, Таня ответила так:

– От злой собаки защитил, которая напала на нас в лесу.

– Меньше бы по лесу шастали, а то доходитесь, как дурачок этот.

А Батя тут произнес:

– Завтра к нему наряд милиции пошлют, будут брать, участковый сказал.

Тетя Валя покосилась на него и проворчала:

– Из дому ни шагу!

– И в школу?! – удивилась Танька.

– Никуда! За порог ни ногой! А не то – выдеру! И ты тоже! – бросила Кильке, который слушал убийственный разговор с открытым ртом.

Я попрощалась, Таня пошла меня провожать, и мы, несмотря на запрет тети Вали (мои-то ничего не знают про то, что будут брать предполагаемого убийцу), сговорились с раннего утра идти туда, к балагану, сегодня уже поздно, темно (Батя прежде рассказывал, где этот балаган, в какой стороне… авось, найдем).

А под вечер пришла ко мне Женька Силаева. Узнав про план, она напросилась с нами. Я сказала:

– Это может быть опасно, мы-то ему обязаны, наш долг предупредить его, чтобы уходил прочь, дальше в горы, а ты зачем будешь рисковать?..

– Никогда в жизни Джон Сильвер не бегал от опасности, гром и молния! – воскликнула эта девчонка: ну, как ее было не взять.

– Только прошу, оставь дома Флинта, а то он нас выдаст своим глупым лаем.

На том и порешили.

Но когда с утра пораньше она заявилась ко мне, за ней следом бежал этот маленький негодник. Запереть пса было некуда – пришлось взять с собой. Таня сбежала из дома через форточку: тетя Валя не поленилась запереть дверь на ключ перед уходом на работу. Как только Буравлёва примчалась ко мне, мы двинулись… Женя и я вышли из коммуналки, как ни в чем не бывало, с портфелями, чтобы запутать Бабушку (Любовь Андреевна раньше меня отправилась в школу), но портфели спрятали в подъезде, под лестницей, среди ведер и мешковины, небось, на школьные принадлежности ни один дурак не позарится.

Шли мы ходко, особенно мимо школы, ворота которой были широко-о распахнуты; дальше так же споро вниз, мимо дома Родионовых (а вон на горке и наш прежний финский дом, алыча уже отцвела); завернули за скалу и по серой асфальтовой змее все дальше вниз; от Злой Собаки пошли вправо, потом резко повернули к речке. Перешли Змейку по висячему мосту; Флинта пришлось взять на руки: он не очень доверял покрытию с провалами между досками.

К сожалению, мостик держался не на морских канатах, а на сплетенных из железной проволоки тросах, они прикрепляли его к стволам крайних деревьев на обоих берегах.

– Надо бы, конечно, по-хорошему, перерезать их, чтобы мост обвалился, и таким образом задержать милицейский наряд, – сказала я, обернувшись на довольно хлипкое сооружение.

– Или дерево спилить, и мост упадет, – мечтательно произнес Джон Сильвер. – Или два дерева…

Но Таня указала на дом по эту сторону речки:

– Там старый пасечник живет, как он будет перебираться без моста?.. Да и нет у нас с собой ни топора, ни ножниц по металлу. И времени в обрез.

Мы вынуждены были согласиться с подругой. Женька спустила с рук Флинта, который немедленно облаял мост. И мы, не медля ни минуты, двинулись в гору, которую, как и речку, звали Змейкой. Тропинку тоже можно было назвать этим именем, так она извивалась, или даже Коброй – за крутизну: тропа все время поднималась вертикально, просто на хвосте стояла, оставшемся далеко внизу. Мы шли, цепляясь за ближайшие кусты, и Джону Сильверу нелегко приходилось с одной-то рукой, да еще Флинт мешался под ногами… Приходилось его под зад подталкивать, он повизгивал, но бежал. Таня сомневалась, что пес дойдет… Но Женька протестовала: что ему, пережившему сотни передряг в бродячей жизни, эта гора…

С извивов тропы то и дело открывался обзор на водопады внизу. Их было несколько, и каждый притягивал взор каскадами струй, но некогда было любоваться видами, которыми подлая гора пытались нас задержать.

Наконец, подъем закончился, перед нами расстилалось довольно ровное плато. Мы тронулись по тропе, теперь почти прямой, которая исправно вела нас вперед. Но правильно ли мы идем?!

– Дальше куда? – спросила я у Тани, ведь только она слышала от Бати про балаган. Танька-Соколиный Глаз стала вертеть головой по сторонам, а потом, радостно взвизгнув, указала на дерево впереди: оно было черным, и вдоль ствола шел длинный оранжевый разрез, будто глубокий шрам от страшного удара.

– Молния попала, – сказала Таня. – От этого одинокого дерева, Батя говорил, он повернул направо и шел, шел, шел, пока не уперся в скалу, прошел мимо нее вдоль обрыва, там опять будет широ-окая площадка, и на ней стоит балаган. Он случайно на него наткнулся, когда ходил за грибами, но и ружье прихватил, конечно: его олень туда вывел.

Флинт, хоть и не преследовал оленя (но кого-то точно, только помельче, может, зайца?), время от времени одобрял прыжками луговую равнину. А Джон Сильвер вдруг принялся насвистывать. Мы с Таней так и подскочили, в точности как Флинт: ни одна из нас свистеть не умела, а Женька – поди ж ты! И на свист вернулся пес, забежавший вперед. А мы с Таней подхватили мелодию и пропели: «Мы спина к спине у мачты-ы против тысячи втроём!».

Вдруг послышался тяжелый гул, не похоже на грозу, я и Соколиный Глаз переглянулись – звук был знакомый, – задрали головы, и точно: в небе летел вертолет.

– Может, он просто летит, по другим совсем делам, – сказала я, – а может…

И мы побежали. Мы бежали – и звук приближался, а вертолет становился все крупнее – значит, снижается. Дело плохо. Ой, плохо дело! По каменистой тропе, вдоль скалы с жуткой пропастью внизу, мы проскользнули, точно канатоходцы (Флинта подхватила на руки Таня). И вот она, широкая площадка, куда садится, поднимая низовой ветер, вертолет. А там, за ним, под скалой, стоит бревенчатый домик на высоких каменных (не курьих) ножках – балаган Мирона Васильича. Может, все же успеем? А, может, его и дома нет? Что же делать? Мы спрятались за кривой каменной стенкой метра полтора высотой – кажется, остатки обвалившейся древней постройки, – и стали выглядывать из-за нее.

И тут из вертолетного нутра высунулась лесенка, и по ней вниз полезли милиционеры, да сколько!.. Таня шепотом считала: …четыре, пять, шесть… Флинта, который рвался выскочить из-за стены и облаять пришельцев, Джон-Женька Сильвер пыталась удержать руками, настоящей и искусственной, пес потявкивал, но вертолетный гром перекрывал все звуки.

Наряд милиции рассредоточился и отступил к деревьям: за открытой площадкой, как обычно, начинался лес. Винт перестал вертеться – и стало тихо, даже Флинт, удивленный прекращеньем грохота, не подавал голос.

Один из милиционеров достал рупор и принялся вещать в него:

– Славин Мирон Васильевич, выходите с поднятыми руками. Вы обвиняетесь в убийстве Славиной Евдокии Федоровны…

Но никто из балагана не вышел. Он повторил свой призыв – опять ничего. Точно, его дома нет. Дождемся, пока эти улетят – и записку ему оставим. А ручка с тетрадкой у него имеются?.. Ой, вряд ли… И мы свои портфели оставили под лестницей…

И вдруг на балаганном крылечке показался человек: наш Мирон, и… и он был с ружьем… Что он делает?!

Милиционеры, увидев вооруженного преступника, загомонили, а этот, с рупором, заорал во всю гору, так что раскатилось эхо:

– Бросай оружие! Стрелять будем! Считаю до трех: раз, два…

И тут случились несколько событий разом. Открытый всем ветрам, всем пулям, судьбе, наконец, Мирон-дурачок направил ружье на главного милиционера… Я выскочила из-за стены и побежала с воплем:

– Не стреляйте! Стойте! Он не будет стрелять! Он никогда не стреляет!

Таня и Джон Сильвер выбежали следом, а за нами увязался Флинт, неистово лая.

Но со стороны деревьев уже раздались выстрелы: я не успела перекрыть пулям путь – и Мирон упал. Мы с Таней первые подбежали к нему, мчались и милиционеры, но Флинт бросался им под ноги, кусал, так что Женька отстала от нас и метнулась спасать собаку.

Мирон был еще жив, он лежал, зажимая рану в левом боку, из-под руки сочилась кровь. Мы с Таней склонились над ним, и он нас узнал, «просто человек» произнес едва слышно:

– А, девочки-птицы, вот вы и прилетели к Мирону– дурачку. Закопаете теперь меня, да? Хорошие мои, да я это так… Я ведь рад.

И потом потянул меня к себе, я наклонилась, и он шепнул на ухо:

– А винтовка моя в ноге дома, найди и возьми себе. А то кто вас теперь защитит, без Мирона-то…

И уже со всех сторон нас окружили милиционеры. Тот, с рупором, подобрав валявшееся тут же ружье, разочарованно воскликнул:

– Это же игрушка из «Детского мира»… вот черт! – И ментам: – Бегите за носилками! – И после нам: – А вы как тут оказались, а ну, марш в школу!

Но мы не собирались уходить, стояли, сжав губы, и смотрели, как нашего Мирона кладут на носилки и несут к вертолету… Может, спасут врачи… Но перед подъемом на лестницу, старший наклонился к нему и произнес:

– Готов! И Флинт завыл так, как не снилось ни одному волку. У меня как-то прояснилось в голове, будто сторожа расступились: на, смотри! Но я только снова и снова видела повторение убийства нашего спасителя.

Мы не стали глядеть, как улетает вертолет, и не стали входить в осиротевший балаган. Я принялась осматривать каменные опоры-ноги, на которых стоял дом. Девчонки, не задавая вопросов, стояли в стороне. А Флинт все выл и выл, разрывая четыре сердца. И, протиснувшись в узкий лаз между скалой и каменной ногой балагана, я обнаружила в ноге длинное дупло, прикрытое двумя штакетинами, за ними и стояла винтовка, с которой мы видели «просто человека» тогда, на опытном школьном участке. Там же лежала коробка патронов. Я повесила винтовку на плечо, коробку завернула в листья лопуха, и мы, ни слова не говоря, отправились в обратный путь.