– А нет ли у вас… одноногого? – выкрикнул он задыхаясь.

– Сильвера? – спросил я.

И вот состоялся очередной праздничный концерт для жителей села. Клуб был забит до отказа, даже Бабушка пришла, сидела в первом ряду вместе с ребятишками – по росту-то они одномерки. Мы с Таней издали выглядывали на сцену. Песня из оперетты «Белая акация» про 4-е апреля (хотя нынче было уже 1-е мая) в исполнении трио имела неизменный успех.

Когда мы пришли домой, Бабушка даже по-своему похвалила выступление Любовь Андреевны:

– Малая птичка соловей, а знает май.

Мы никак не могли прижиться в коммуналке: то Бабушка так стучала в дверь долго занятой уборной, что она слетела с петель, и пьянице Осипову пришлось ставить дверь на место; то завгарская Маринка-детсадница потихоньку пробиралась к нам (двери-то редко запирали) и озорничала. Когда она в большой комнате открутила рычажок от радиолы, Бабушка, скрепя сердце, смолчала, но когда она ворвалась в нашу с ней комнату и принялась крутить колесико швейной машинки, прибежавшая из кухни Бабушка не выдержала и так отшлепала пролазу, что не вмешайся в дело я, быть бы беде… Да и так прилетевшая на плач дочурки завгарша попыталась сорвать с Бабушки платок… но не тут-то было: досталось рыжим патлам, а не серым, которые, подчиняясь хозяйке головы, ни одной волосинкой не высунулись из-под платка.

Бабушка настаивала, чтобы Любовь Андреевна просила землю (сельским учителям давали), для постройки своего дома подальше от этих приставал, лучше повыше в горах, и обязательно с печкой:

– А то, что это за жизнь: среди людского сброда, да без печки! А счастье придет и на печи найдет!

Так что я даже стала подозревать Бабушку в том, что она не альб, а… домовуха, это такой домовой женского рода (про них она тоже рассказывала), и тогда не пещера ее родина, а печь. (И моя тоже – я ведь Сажа.)

Однажды забывшая про нагоняй соседская Маринка опять в наше отсутствие прокралась к нам, вытащила из портфеля мою тетрадку по русскому языку и всю (даже выполненное домашнее задание) исчиркала своими каляками-маляками. Тут уж и я, поняв, что это стихийное бедствие с косичками никому не остановить, принялась поддерживать Бабушку в вопросе земли и стройки.

Любовь Андреевна не вынесла нашего двойного напора и обещала написать заявление.

А после Первомая в нашем классе появилась новенькая, звали ее Женя Силаева, у ней не было левой руки по локоть, она носила протез из чего-то похожего на толстостенную пластмассу, с выточенной кистью якобы телесного, но на самом деле оранжевого цвета, застывшие нечеловечески пальцы пугающе выглядывали из необычайно широкого рукава сшитой на заказ формы. Мать Женьки устроилась в нашу школу завучем, отец возглавил мастерские, и под конец года у мальчишек, наконец, появились уроки труда, а то они или собак гоняли в то время, когда девчонки учились шить, или у них было дополнительное военное дело, если у военрука, который вел также физкультуру, было «окно» между уроками.

И вот Любовь Андреевна стала меня усиленно отправлять к Силаевым: мол, у Жени нет подруг, ей скучно одной, почему бы тебе, Лиля, не навестить девочку. Но у меня-то была подруга, и мне вовсе не улыбалось становиться изгоем в классе на пару с дочкой завуча.

Луиза Андреевна посадила новенькую с Олей Лаптиновой, но Оля с непреходящим ужасом смотрела на неподвижную руку, лежащую на парте, отодвигаясь на самый краешек, едва не падая в проход и все уроки косясь на протез; потом пришла мать Оли – тетя Тоня, продавщица из промтоварного магазина, и стала жаловаться, что дочь боится ходить в школу, пусть ее пересадят; пришлось Олю вернуть на прежнее место – к Натке Фокиной; теперь Силаева сидела одна, кум королю, вернее, кума королеве.

А Любовь Андреевна нашла хороший повод: мол, у Жени нет учебника немецкого языка, пойди, Лиля, отнеси ей. Скрепя сердце, я пошла.

Поселились Силаевы в том же доме, где жил Генка Загумённый, двухэтажное здание на восемь квартир стояло на дуге шоссе перед крутым подъемом на Калиновое озеро. С площадки вели две двери: одна к Силаевым, другая – к Михеенковым, там жила Анька, тоже одноклассница, ее родители работали конюхами, и я ей страшно завидовала: была бы Любовь Андреевна конюхом!.. Будь моя воля, уж, конечно, я бы повернула к Анькиной двери, чтобы уговорить ее отправиться на конный двор, задать корма лошадям, и, может (заветная мечта!), прокатиться верхом. Ребят на конный двор не пускали, мы с Таней пару раз пытались прорваться, но Анины родители так нас оттуда нагнали, мотивируя тем, что лошади – не игрушки (как будто мы не знаем!), что мы больше не предпринимали попыток проникновения к запертым мустангам; но ведь с Аней, небось, пустили бы…

Ладно: только отдам «немец» и к Аньке заскочу.

Женя была дома одна, она поблагодарила за учебник и предложила чаю с конфетами «Мишка на Севере». А почему бы не попить? Я тащилась в гору и приустала. Она очень ловко управлялась с чайными приборами: одной настоящей рукой и второй, на подхвате, искусственной.

Я всё принюхивалась, мне казалось, в их квартире пахнет чем-то тухлым. Но ведь они только-только тут поселились, может, это запах прежних жильцов… И тут Женя сказала:

– Хочешь, руку покажу? Вот эту… – и она указала пальцем правой руки на застывшую левую.

Конечно, я хотела. Она подняла рукав халата и стала отстегивать протез, который крепился ремешками и застежками на предплечье, отстегнула неживую руку, положила ее на стол, где мы только что пили чай, и вытянула обрывок настоящей руки: он сужался книзу и закруглялся как-то ужасно неприлично, на конце было три небольших веревочных отростка, один подлиннее и два покороче. Я вздрогнула. И тухлым понесло сильнее: может, этот кусок руки, соприкасаясь с протезом, потеет и так пахнет. Конечно, она мне оказала доверие, наверное, это была даже высшая форма доверия… но все-таки лучше бы я не видела этой руки.

– Вот бы Ольке Лаптиновой показать, – воскликнула я, бравируя, – она бы, наверное, в обморок упала!

Мы засмеялись. Женя опустила рукав, который пусто повис, и я решилась спросить, почему у нее такая рука… – Мы из Златоуста приехали, а до этого жили в Семипалатинске, там испытания ядерной бомбы проводили, слыхала?

Я покачала головой из стороны в сторону.

– Ну, и вот, мама думает, поэтому я такая родилась: из-за радиации… А врачи говорят про резус-фактор: вроде у мамы и папы разные, и как-то это повлияло… Только мама им не верит.

И тут меня озарило:

– Подожди, подожди… дело не в радиации или резус– факторе… ты… ты просто подменыш, поняла?!

– А… а что это: подменыш?

– Ну, альбы, это такой маленький народец, тебя в колыбели подменили: некрещеного младенца утащили к себе, а тебя оставили… Сразу видно, что ты подменыш… у тебя и глаза разные: один зеленый, другой карий, все сходится – подменыш!

Но Женю Силаеву эта новость вовсе не обрадовала, она надулась и вроде даже собралась плакать (ну, бывают же дуры!), тогда я поторопилась объявить:

– Да я ведь тоже подменыш, чего ты! Это вовсе не обидно. Вон Бабушка говорит, что у нас весь народ подмененный… конечно, это не так, но многие – это уж точно.

Переварив информацию, Женька почесала в голове и сказала, что со мной не соскучишься.

– А то!

На этом мы и расстались, я помчалась домой, второпях забыв, что хотела завернуть к Ане Михеенковой уговорить ее сходить на конный двор.

Первое время на переменах Женьку просто обходили сторонкой, а потом, конечно, принялись задирать – особенно неистовствовал Генка Загумённый, хоть и был ее соседом по дому, уж, конечно, он не мог упустить такой случай: новенькая, учительская дочка, да еще и без руки – все удовольствия разом! А я, хоть и побывала однажды у Силаевой дома, в подругах ее не числила и не считала своим долгом защищать.

Иногда Женька приходила на уроки без протеза, а оранжевую руку совала в портфель, вместе с учебниками и тетрадями, – наверно, протез натирал, не знаю, – но и без него она обходиться не могла: может, эта рука была для нее чем-то вроде любимой куклы… или оставить пластмассовую руку дома было все равно что оставить… часть тела.

В тот раз она опять пришла с протезом в портфеле. И Генка не упустил случая: на большой перемене выкрал фальшивую руку и принялся носиться с ней по классу, пугая девчонок, совал протез кому-нибудь в лицо – и наслаждался воплем, громче всех, конечно, визжала Оля Лаптинова. Причем от протеза пованивало – и Лаптинова со Смагиной зажимали носы. Женька сидела за партой, зажмурившись и заткнув одно ухо пальцем, второе ухо она заткнуть не могла: нечем.

А потом началась настоящая вакханалия, причем участвовал почти весь класс, и девчонки тоже: может, весенняя теплынь так подействовала, раззадорила. Лаптинова, Смагина и Фокина, воспользовавшись тем, что на предпоследнем уроке мы работали на опытном участке и нам выдали рукавицы, нарвали молодой крапивы и потихоньку сунули в портфель Силаевой. Мы с Таней видели, но ничего не сказали: мы же не сексотки. Женька полезла доставать хрестоматию – и вся изжалилась. А Генка заорал:

– Ой, салатик, ой, там салатик внутри: из руки и зеленой крапивки! А кто хочет попробовать, граждане? Кушать подано! – он отнял портфель у плачущей Жени, вытряхнул крапиву, достал протез и… впрямь вонзился в него зубами.

Олька заорала:

– Генка, Генка, брось, тебе не противно?!

Противно стало мне… Я стала превращаться – и ничего не могла с собой поделать.

– Карамба! – заорала я во всю глотку и вскочила на парту. – Гром и молния! Три тысячи чертей и одна ведьма! Медуза вам в глотки!

Ножа у меня при себе не было, ведь мы с Таней спрятали его в сарае Бати и покамест не доставали, – зато рядом была могучая рука… протез Женьки Силаевой. И тут я сделала великое открытие: Женька Силаева – это же… это же… Джон Сильвер! Да, всё сходится, а то, что вместо ноги отсутствует рука, так не велика разница – и то, и то конечность!

Генка в некотором замешательстве стоял с опущенной третьей рукой у парты, на которую я запрыгнула, оставалось только нагнуться – и вырвать у захватчика протез. Что я и сделала, и заорала Женьке, маня ее же рукой, с которой свисали почти кожаные ремешки и застежки:

– Джон, Джон Сильвер! Очнись! Вспомни себя! Ты в бою потерял руку! Ты просто забыл! (Я тоже не помню своего великого прошлого…) Как смеют они попрекать тебя этим! Как смеют издеваться! Глупцы и трусы!

Женька, вскочив с места, с некоторым недоумением, но и с восторгом смотрела на меня. А я сдернула с шеи красный галстук, скрутила его и, сорвав очки и сунув их Тане (ребятня окружила мою парту), наискосок перевязала себе левый глаз, которым и так ничего не видела, и крикнула:

– Я, полуслепой пират Пью, покажу тебе, Джон Сильвер, как нужно с ними, предателями пиратского дела, обращаться! – Генкина голова была очень удачно расположена, как раз подо мной – как было упустить такую возможность! – и я с размаху треснула Женькиным протезом по круглой голове ренегата пиратов.

* * *

…Конечно, после этого случая мы с Женей Силаевой стали почти неразлучными подругами, теперь она была не одна, и к ней остерегались приставать. А Генка… Генку сердобольные Лаптинова и Смагина отвели в медпункт, где ему выстригли волосы на затылке, а после намазали голову зеленкой – и только, даже зашивать не пришлось. Так что урон Загумённому был нанесен минимальный. Зато урок он получил хороший и больше не притрагивался к чужим протезам. К счастью, пластмассовая рука тоже не сильно пострадала.

Таня Буравлёва вначале восприняла в штыки появление в нашей команде третьей, но потом смирилась: Джон Сильвер не претендовал на главенство, книжек Женька тоже почти не читала (ну, разве что по программе), а Таниными способностями к уборке и шитью просто восхищалась. Правда, после того как мы перешли из старателей в пираты, Буравлёва стала интересоваться, как ее по-пиратски зовут:

– Ты – пират Пью, она – Джон Сильвер, а я?

– Ты будешь доктором Ливси, вон как свела мне бородавки, следа не осталось – точно доктор!

– А он пират? – с подозрением спросила Таня. И мне пришлось соврать:

– Еще какой! Ведь не Джимом Хокинсом назначать подругу, тут нужен был кто-то из взрослых. До капитана Флинта Танька не доросла… Она не могла быть и Билли Бонсом, ведь тогда ей пришлось бы изобразить сабельный шрам на щеке, а на это Буравлёва ни за что не пошла бы, изворчалась бы: мало того, что веснушки на щеках, так еще и шрам! Да и Билли Бонс умер до отплытия на остров; конечно, его любимая присказка «мертвые не кусаются» украсила бы наши беседы, но… но мы же по очереди можем вворачивать ее. Так что – да, доктор Ливси!

Теперь прямой путь нашей троицы был – к речке Змейке, на поиски клада… тем более что Мирон нам теперь не помеха, а совсем даже наоборот. И как раз на одном из последних уроков истории учитель Сергей Александрович, так как весь учебник мы досрочно прошли и говорить ему стало не о чем, рассказал про старинный клад, который нашел житель села Казачий Брод, что возле Адлера. Среди золотых и бронзовых украшений там оказался знаменитый щит Ахилла… Кроме того, мы с восторгом узнали, что титан Прометей был прикован к Орлиным скалам (а до них рукой подать от Центральной усадьбы!), то есть старые боги очень даже привечали эти места… ну, может, не обходили вниманием, скажем так. И… и это еще не всё: оказалось, что аргонавты за золотым руном плавали сюда же, на речку Мзымту, – ну, как раз туда, где нынешний казакобродец нашел таинственный клад.

– Это… это что-то с чем-то! – вскрикивал Генка Загумённый, хлопая себя по толстым бокам.

Да уж, наш учитель совсем нас запутал в тенета мифов, точно мух, но нам было там, внутри, очень и очень неплохо.

Конечно, мне немедленно пришлось в качестве пояснения к найденному щиту рассказать членам нашей пиратской шайки о Трое – без этого ведь никак – спасибо библиотекарю Елене Петровне за разрешение брать книги из серии «Всемирная литература».

Женька завела собачку: беспризорный пудель прибился к ней однажды по дороге из школы, и родители разрешили оставить грязнулю. Конечно, пуделя мы назвали Флинтом. Правда, он только лаял и ни словечка, даже «пиастры», в отличие от попугая, протявкать не мог, но все равно мы были рады этому псу, точно Бену Ганну.

Я сунула очки в карман, перевязала глаз черной ленточкой и вмиг стала похожа на заправского пирата, у Женьки был ее знаменитый протез, теперь она управлялась им не хуже, чем Джон Сильвер своим (попробуй подступись!), а Таня заплела от затылка недлинную косичку, которая один в один была похожа на косичку доктора Ливси, в то же время тете Вале она казалась самой обычной косой, правда, почему-то с черным бантом на конце. Конечно, мы не забыли взять лопаты, я прихватила финский нож.

Когда мы вчетвером (отмытый кудряшка Флинт увязался за нами) спустились к заветному месту, то, увы, не нашли прибитой к стволу бука таблички с указанием, кому принадлежит застолбленный участок: какие-то проходимцы не постеснялись сорвать фанерку и, небось, пустили на розжиг костра. Ну, ничего, в следующий раз принесем новую. Зато дырявый таз оказался на месте, в кустах лещины. Будучи пиратами, мы решили временно опять стать старателями. Но и в этот раз золотой песок не обнаружили, а кварц – пожалуйста: наш Джон Сильвер, у которого сохранился нюх на камушки, да и зрение не подкачало, тотчас увидел блестящий камень, и не один… Возвращались мы с карманами, полными кварца, правда, опять-таки не золотоносного, но… когда-нибудь нам должно повезти. И я твердо решила, что на летних каникулах надо ехать в село Казачий Брод: может, этот археолог (или кто он там) не весь клад выкопал, а оставил и добрым людям…