Для Джентльмена было бы удачей, если б такие чудачества всегда сходили ему с рук столь же благополучно.

Не успели мы перейти Змейку по висячему мосту, как к нам подбежал Пасечник, живший у реки, и стал спрашивать:

– А где стреляли? И чего это вертолеты разлетались, вы не знаете, девки?

Мы с Таней помотали головами отрицательно, а Женька-Джон Сильвер раскололась и рассказала деду, как погиб Мирон Васильевич. Мы с подозрением уставились на Пасечника – вдруг скажет: так ему и надо… Но он стал говорить, что не верит в виновность Мирона…

– Он ведь с Павликом моим в один класс ходил, дружили они, смирнехонький был парень, в отличие от моего, и учился неплохо, пока в дурную компанию не попал… И вот мой-то в Москве прохлаждается, в кабинетике, а этот, бедолага… да его уж теперь никто не достанет, отвоевался, мученик. Они ведь почему целый вертолет с нарядом милиции на него послали: он в армии, говорят, выкрал автомат и отстреливаться стал от этих, дедов-то, только нарочно поверх голов очереди пускал, никого не задел, а они его ночью, сонного, в окошко выкинули. Потом в психушке дослуживал. А менты-то как думают: раз тогда из автомата стрелял – значит, и сейчас будет отбиваться… Вот и…

– А… а почему его отпечатки пальцев на кровати оказались, он же не ходил в поселок? – стала спрашивать Таня.

– Не ходить-то не ходил… да, но сюда, конечно, спускался с горы своей. И вдоль речки хаживал, и в ту сторону, и в другую. А Дуся, мать-то, к мосту этому раз в неделю приходила, приносила продукты сыну: хлеб, муку, сахар, не знаю, что еще, а Мирон ей – рыбки, грибов, ягод, травы лечебные, а у меня она мед брала. Так и велось. А тут – нет ее и нет, он у меня и спрашивает: не знаешь, дядько, что с Дусей? А я ни ухом, ни рылом. Ну, он тогда, видать, и отправился, ночью, чтоб не увидали. Пришел: а она лежит на кровати. Жалится ему на свою болезнь, а это, говорят, не рак был вовсе, а отравили тетеньку… Ну, тогда, видать, и ухватился он за спинку кровати, дурачок-то наш, кто ж знал, что так получится…

– Он не дурачок! – не выдержав, воскликнула я.

– А кто же тетю Дусю убил, как вы думаете? – ущипнув меня, стала спрашивать Женька-Джон. И Флинт, вертевшийся у ней в ногах, опять взвыл, будто понимал, в каком месте следует подавать голос, а в каком и помолчать не грех.

Пасечник вздохнул и пожал плечами:

– А кто ж его знает… Но только не Мирон, нет, хоть режьте меня, не он.

Когда вернулись в поселок, всем троим, конечно, влетело по первое число: сбежали из дому, пришли затемно. Но это были такие пустяки, что… Винтовку Мирона спрятали в сарае Бати за никелированными кроватными спинками для машины времени, втиснутыми между дощатой стенкой и древним ларём, внутри которого лежали крылатые одежды и финка, туда же сунули патроны, а череп дикого козла на крышке охранял наше достояние от Кили, который боялся всяких мертвяков – хоть человечьих, хоть козьих.

Узнав, как погиб Мирон-дурачок – с ружьецом из «Детского мира» в руках, – многие стали жалеть его, а некоторые заговорили про то, что он невиновен. А кто виноват, милиция разбираться не стала, и так целый вертолет снарядили – и напрасно.

Мирона хоронили всем селом, на гроб и на поминки скинулись жители. Речей не говорили, и оркестр не играл печальную музыку. А народу на кладбище собралось очень много. Конечно, мы трое тоже пришли проводить убитого на наших глазах «просто человека». Даже Бабушка пошла с нами, хоть и не знала Мирона. Она сказала так:

– Кто домовины не видывал, тому и корыто за диво. И еще:

– Стрелили ясна-сокола, а вороны слетелись. На свежую могилу мы с Таней положили конфеты «Снежок», и Соколиный Глаз сказала:

– Прости нас, Мирон Васильевич, что не спасли тебя… Как ты нас спас.

Хахаль тети Дуси, упрятав жену в могилу, мигом обменял квартиру – и пропал с Центральной усадьбы навеки. Кто-то говорил, что и Лаптиновой сынок, вернувшийся накануне из тюряги, мог расправиться с продавщицей за длинный язык, сдуру и со слов его матери пустившей слух про то, как несладко пришлось насильнику в местах заключения… Но кто ж не знает про то, как с насильниками там поступают… (Мы не знали, но кивали значительно: да, да). Так всё и сошло на нет.

В школе, на последней в учебном году линейке, когда все классы выстроились прямоугольником, повторяющим контур двора, завуч объявила, что в школе в качестве эксперимента с этого года открывается летний трудовой лагерь. Экспериментировать решили на нашем классе. Просочились сведения, что из помещений на первом этаже вынесут парты, а поставят кровати; полдня мы будем чай собирать, а после обеда нас организованно повезут к морю, на экскурсии разные, ночевать будем в школе… Все были в восторге, а мы трое только плечами жали. Да и потом оказалось, что Джона Сильвера не будет с нами в лагере, так как чай собирать одной рукой затруднительно.

После линейки мы трое, как и планировали, поехали в село Казачий Брод – правда, без лопат, а так, налегке, на разведку. Поднялись в Ахштырскую пещеру, подъем был внушительный, но уж не тяжелее того пути на Змейку, когда нас обогнал проклятый вертолет…

Внизу, в селе, познакомились с мальчишкой, чуть младше, он нас и повел к пещере. А где казакобродец дядя Андрей (опять!) нашел клад, пацан не знал: тут многие копают, разрыто в горах так, что ого-го, но больше никто ничего не находил, хотя… может, скрывают, чтобы не отдавать клад государству.

Мальчишка – им на классном часе рассказывали – гундел нам о пещере: вроде в ней еще 70 000 лет назад поселились неандертальцы, а после, когда те ушли, через 30 000 лет – кроманьонцы, так археологи решили по захоронениям и находкам, тут чего только не выкапывали: глиняные черепки от посуды, топоры, скребки, даже могилу доисторической девчонки нашли, вот!

Пещера и впрямь оказалась такой, что залюбуешься: стены светлые, слоистые, длинные извилистые коридоры, потолок каменными волнами, а когда мы вошли в огромный зал (высота потолка, парнишка сказал, 10 метров, измерено) я поняла, что дракон вполне мог тут поместиться… И, возможно, что эта, или похожая пещера – родина Бабушки (и моя!)… А пацан буровил (как сказала бы Бабушка) своё: археологи, мол, нашли тут тысячи костей – пещерных медведей, зубров, оленей и других первобытных животных.

И ладно: значит, дракон не сидел на диете.

Пещера резко обрывалась, мы замерли на краю пропасти 200 метров глубиной, по словам мальчишки. И такой вид открывался с высоты на каньон и бегущую по дну ущелья речку Мзымту! Она извивалась синей змеей, раздваивая русло и образуя островки!

Отсюда он слетал вниз, расправив ребристые (как потолок Ахштырской пещеры) крылья, летел над рекой, и дальше, дальше – туда, к морю! Конечно, зря не взяли лопаты: где-то в пещере, должно быть, спрятан клад, да и на островках не мешает покопать, ну, ничего в следующий раз приедем с лопатами, или мальчишку попросим принести.

Но покамест и без лопат обошлось: Танька-Соколиный Глаз углядела под слоем грязи какой-то остроконечный камушек, а когда выцарапали его общими усилиями, загнав слой современной (а может, и плейстоценской) земли под ногти, – оказалось, это наконечник стрелы! Тоже мальчишка определил. Только сказал не показывать в школе, а то отнимут для музея. Мы и не собирались.

Но и кремневый наконечник нас не так уж обрадовал: мы все наконечники мира отдали бы, только бы Мирон был жив! Мы все трое горевали, а Танька почему-то больше других, нет-нет да и скажет:

– Он-то нас спас, а мы-то его нет!

Вот и в пещере, при чужом парнишке, начала:

– Как думаете, а Мирон тут бывал? Не успел, наверное. Он ведь не очень старый был, да? Тридцать пять лет. Это он от того, что в лесу жил, казался стариком: не брился потому что и вообще. Я ведь к Пасечнику ходила, без вас. (При этих Танькиных словах я нахмурилась.) Он фотки показывал школьные своего Павлика, и Мирон там был, на общих фотографиях… Красивы-ый! А я бы, если бы он жив остался, вышла бы за него замуж, когда выросла… Жила бы с ним в балагане. А ты бы вышла? – спросила она у меня. И я, конечно, кивнула сначала, а потом вякнула:

– Он бы тебя выбрал: вон ты какая чистоплотница, как Бабушка говорит. И готовишь хорошо.

– Не подлизывайся, – проворчала Соколиный Глаз, смахивая слезы с ресниц.

А через день началась наша лагерная жизнь. Я жила в трех шагах от школы и вполне могла бы ночевать дома, так же и другие ребята. Зато семеновцам в лагере было неплохо: не надо тащиться в родное село за пять километров; ну, и калиновцы экономили свой километр (на Семеновку и Калиновое озеро рейсовый автобус не ходил). На плантации нас возили в «торпеде» – южном автобусе с открытым верхом.

Но прежде на складе, неподалеку от пилорамы, выдавали круглые плетеные корзины, довольно вместительные, в дырки по краю продевались капроновые чулки, и чулком же корзина привязывалась к талии, ее сдвигали на левый бок, и пожалуйста – собирай чай. Таня Буравлёва научила меня, как это делать: тремя пальцами – большим, указательным и средним – нужно отщипывать флешь (верхний молодой светло-зеленый побег с тремя листочками) с чайного рядка и кидать в корзину. Поставят двоих: с одной стороны ряда и с другой – идешь боком, точно краб, и собираешь. Ряды длинные-предлинные, плантация широченная, склон. Солнце печет, юг ведь, на голове сомбреро – лицо тенью укрывать, чтоб кожа не слезла, кофта обязательно с длинным рукавом – из тех же соображений, на ногах резиновые сапоги – чтобы гадюка не ужалила. Норму выполнил – отдыхаешь. Танька же научила меня, как чай драть, когда начальство не видит: ладони ставишь ребром и гребешь чайную поросль двумя руками с растопыренными пальцами. Конечно, не первый сорт будет, а третий, но и третий ведь тоже нужен. И корзина наполняется гораздо быстрее, можно к сараю нести, взвешивать. Сарай на макушке горы, за весами стоит приемщица, знакомая Танина, взвесила корзину – 3 кг – и несешь к стене высыпать, а там уже такой слой пахучего чая, что тянет поваляться. (Если весь заварить, понадобится, наверное, целый бассейн, а… а кто-нибудь, интересно… плавал в чае?!)

У Тани неизменно оказывалось чая в корзине больше, чем у меня: конечно, у нее навык, а я так – неофит. Но Соколиный Глаз открыла мне еще один секрет: приотстав шнурки завязать, она совала в нутро корзины камень, а после взвешивания, высыпав чай, камешек потихоньку выкидывала. Конечно, не честно, зато норму выполняешь гораздо быстрее. И – свободен. Но я не решилась следовать примеру подруги.

Но вот и я выполнила норму – 20 кг, и Таня, помогавшая мне набить корзину, повела меня к заветному дереву. Мы поднимались к нему со стороны плантации (трикотажная вязаная зеленая кофта ручной работы, в которую одели гору чайные рядки, застегивается на женскую сторону, и мы – две пуговицы на дороге)…

И вот, наконец, она – чудесная дикая черешня на вершине. И обратная перспектива: я вижу отсюда наш финский (сфинкский) дом на противолежащем склоне (солнечный блик окна веранды), и какой же дом маленький! А ведь мы собирались или обломить ветку дички, чтобы указывала направление, или укрепить череп горного козла на одной из веток и продеть в глазницу гайку на веревочке (опускаешь гайку к земле – и этот отвес показывает, где надо закопать сундук с золотом)… Нет, ветки обламывать не буду, да и сундука у нас нынче нет с собой.

Мне грустно, и черешни мы уже переели на Танином дереве, даже пару раз животы крутило, но, конечно, нельзя не снять пробу с этого деревца. Оно невысокое, черешни на нем мало: и чаеводы лакомились, и дрозды. Я залезла повыше и сорвала горько-сладкие ягоды моего детства, несколько кисточек. А Таня и пробовать не стала.

Обедали мы в столовой. Пару раз нас с Таней назначали дежурными, нужно было не только тарелки с едой расставлять по столам, но и подготавливать продукты для варки и жарки. Сколько же мы перечистили картошки! Наверное, тонну! Волнистые спирали кожуры, с одной стороны грязно-серые, с другой желтовато-белые, выползая из– под ножей, никак не кончались, полные ведра этого добра стояли у колен (после столовские работницы свиньям отнесут). На плантации под солнцем куда милее, решили мы – и больше не вызывались дежурить!

Когда чаю в сарай набивали столько, что вот-вот и весы скроются, приезжал грузовичок – и примятой листвы наваливали полный кузов. Складывали чай и по мешкам, и тоже туда, в машину. Грузчиками были мальчишки.

Однажды вместо машины на плантации появилась… лошадь! Грузовик сломался, и, наверное, решили навьючить на бедолагу хотя бы несколько мешков, ведь с телегой в гору не подняться. Конюх Михеенков тоже прибыл, но вчера, когда машина была на ходу, сарай опустошили; в ожидании, пока мешки наполнятся (работала-то ребятня, и его дочка Анька тоже), конюх достал из кармана чекушку (небось, не первую за сегодня), выпил, на солнце его разморило – и он заснул между рядами. А конь, даже не стреноженный, не оседланный (седло почему-то висело на дереве), бродил по дороге, ел траву на обочинах. Конечно, я не могла упустить такой случай! Как зовут коня, у пьяного конюха не спросишь, поэтому я назвала его покамест Королем чертей и, как оказалось, не зря.

Я сорвала аппетитный, на мой взгляд, пучок травы и двинулась с ним к вороному. Танька, конечно, не отставала от меня. Я зашла к мустангу, как положено, слева, погладила по шее и поднесла свой травяной дар. Пока конь, фыркая, отнекивался (может, его на конном дворе слаще кормят), я уцепилась за гриву и вскочила на скакуна верхом.

– Давай, это легко! – подзуживала я Таню, которая вначале не решалась последовать моему примеру. Я подала ей руку, и она вскарабкалась на коня за моей спиной.

Но как стронуть коня с места? Поводьев-то нет, шпор тоже – как этим Королем чертей управлять?.. Я постукивала его пятками по бокам – безрезультатно, Танька тоже – конь не трогался с места.

А в это время все ребята побросали работу и, перемахивая через рядки, бежали к нам. Конечно, та еще картина, вернее, то еще кино: неподвижный черный конь, а на нем егозливые девчонки, которые пытаются сделать так, чтобы Король ожил. И, по закону школьной подлости, первым соревнование по бегу, обогнав даже Севу Ясинского, выиграл Генка Загумённый, попутно он сорвал ветку ожины, не пожалев ладоней, и с размаху ударил коня сзади этим колючим хлыстом.

Что тут случилось с Королем чертей! Он мгновенно оправдал свое, данное ему впопыхах, имя: конь взбрыкнул, едва не сбросив седоков на землю, – Соколиный Глаз так вцепилась в меня, что ребра захрустели; конь лягался, правда, никого копытом не достал, Генка предусмотрительно отбежал подальше и, наблюдая за вольтижировкой, хохотал так, что чуть не задохнулся; конь взвился на дыбы – и вот тут нам пришлось совсем плохо, мы едва не скатились на землю, оказавшись так близко к хвосту паршивца, как только можно. А потом он, наконец, тронулся с места в карьер вниз по дороге: я вцепилась в гриву, Танька в мои бедные ребра, Король чертей летел вперед с такой скоростью, словно решил поставить мировой рекорд в скачках на горном ипподроме с двумя жокеями на спине. Уж, конечно, мы отбили не только седалища (при отсутствии седла), но и печенки, и селезенки. Разбуженный конюх побежал следом за нами, но налетел на ствол дерева – и опять принял положение риз. Бедная Луиза Андреевна кричала что-то, издали мне казалось, трагически-тригонометрическое, но математикой такую беду не осилишь.

А дорога становилась все круче: я чувствовала, нам несдобровать… Останемся с Танькой инвалидами на всю жизнь, если не погибнем, будет нас троица пиратов-инвалидов… Но тут отважный бригадир третьей бригады Чабанов, выбежавший из лесу наперерез дикому мустангу, сумел как-то ухватить его за гриву и повис на ней: конь был вынужден остановиться. А мы с Таней, не теряя времени, соскочили с мустанга и отбежали подальше. Только чудом мы не сломали шеи, удерживаясь так долго на черной спине Короля чертей.

Такое жокейство нам дорого обошлось, пришлось три дня просидеть дома, и как раз тогда, когда начались, наконец, интересные экскурсии: к Воронцовским пещерам, на Красную Поляну (правда, до нашей кимберлитовой трубки ребята не добрались).

На море возили в открытой «торпеде»: пообедаем – и на дикий пляж. К счастью, оказалось, что меня не надо учить плавать, я как-то сразу знала, что делать: то ли кто-то прежде, в темном прошлом, научил меня, то ли я, как рыба, увидела воду – и поплыла. Но к морю мы скоро охладели: учителя, которых отправляли с нами, не позволяли нырять с буны, заплывать далеко – тоже нельзя, скукота, да еще пацаны пытались под водой стягивать с девчонок купальники.

И по ночам эти демоны не давали покоя. Завернувшись в белые простыни, прокрадывались в девчоночью спальню и пытались пугать: ухали, как совы, или завывали, пародируя пуделя Флинта, – пустая затея, никого таким способом не застращаешь. Конечно, предварительно они дожидались, чтобы дежурный учитель заснул.

Но это бы еще ничего… Однажды я проснулась среди ночи от какого-то стука и увидела, что в открытое окно спальни вылезает Оля Лаптинова, кто-то ее там внизу поджидал (выйти она не могла: двери школы были закрыты изнутри). Я, как любопытный доктор Ватсон, села на постели, повернулась и увидела: это… это был Татиангукуа, он протянул руки – и она прямо в ночной рубашке скакнула к нему в объятья. Я не знала, что мне делать: звать на помощь, будить Луизу Андреевну, мирно спавшую наискосок от нашей спальни, в учительской? Так ни на что и не решилась: если узнают про такие ночные выкрутасы, как Олька станет оправдываться?.. Но заснуть я не смогла. Лаптинова вернулась тем же путем, через окно, уже под утро, потому что начало светать. После завтрака, когда мы дожидались «торпеду» из гаража, чтобы ехать на плантации, я отвела ее в сторонку (забывшись, стала между скрещенными столбами) и попыталась предупредить:

– Оль… я видела, как ты ночью к этому кочегару… в окно… он, знаешь, не очень хороший человек и…

Но она оттолкнула меня и прошипела:

– Не твое дело! Попробуй кому-нибудь сказать, Татиангукуа тебе покажет…

А вечером она вызвала меня для разговора на зады школы, к волейбольной сетке, натянутой между столбами (днем мы играли здесь в волейбол), я удивилась, но пошла (даже Соколиный Глаз не пригласила для компании: я же – отважный пират Пью, к тому же – вождь апачей – чего мне бояться). Подошла к сетке, где стояла Олька:

– Что хотела? Почему в школе нельзя сказать…

И тут из-за длинного сарая, куда мы сдавали тяпки и лопаты после работы на опытном участке, вышел кочегар… я отшатнулась, но он схватил меня за шею, приблизил ко мне свое лицо и зашипел:

– Опять ты! Всюду нос суешь… Если ты, индейка поганая, кому-нибудь проговоришься, я тебя в порошок сотру, поняла?

Мне очень хотелось сказать, что его имя напоминает индейские имена и названия, например, есть такое озеро Титикака в Андах… но я сочла за лучшее промолчать.

– Поняла? Ты поняла?! Понесло гнилым дыханием, и я сказала:

– Товарищ Татиангукуа, вам надо проверить желудок, и кровь тоже, я, конечно, не доктор Ливси, и не доктор Ватсон, но…

– Замолкни! – он уже не шептал. – Ты слышала, что я тебе сказал?! Мирончик-то того, накрылся: добрые менты постарались, защищать тебя некому…

– Слышала, – отвечала я. – И не поминай имени Мирона Васильевича всуе… Да не скажу я, можешь быть спокоен… – Знаю, что не скажешь… Я уж позабочусь. Так-то вот! Я и впрямь никому не рассказала о том, что случилось, даже Соколиному Глазу, она уже искала меня, бегала по школе:

– Ты куда пропала? Ты зачем с этой дрянью, Лаптиновой, тары-бары разводишь… Вы что – подруги теперь?!

– Наоборот, милый Соколиный Глаз… На этом лагерные дни закончились. И мы отправились – уже не организованно, а своим ходом – в город, в порт, позвали, конечно, Джона-Женьку Сильвера: куда же без нее. А в порту, напротив морвокзала, стоял у причала теплоход «Адмирал Нахимов», мачта корабля и шпиль вокзала были ровнёхонько одной высоты. По громкоговорителю объявляли, что билеты на трехчасовую прогулку продаются в кассах мор– вокзала, и, конечно, нам не хватило денег даже на один билет. Но как можно пиратам не попасть на корабль!.. Мы увидели ближе к носу теплохода открытый проем, от которого к причалу шли деревянные мостки, по ним закатывали какие-то бочки, заносили ящики, потом в работе сделали перерыв, а мостки оставили… Переждав малость, мы соскочили со скамейки, откуда вели наблюдение, взбежали по мосткам, нырнули в проем и бегом по коридору, а когда какой-то матрос, заметивший нас, сказал, что сюда заходить нельзя, Соколиный Глаз зачастила:

– Ой, простите дяденька, мы больше не будем!

– Мы заблудились, – подхватила я. – Такой большой корабль…

А Женька-Джон Сильвер стала спрашивать, где тут выход на палубу…

– А то нас родители потеряют, – продолжала я. – Может, вы нам поможете?

И матрос указал направление, но велел нам самим искать прогулочную палубу, ему некогда.

По трапу мы поднялись на эту носовую палубу, по которой уже сновали то ли пассажиры, то ли прогулочники (прогулянты?), но тут было скучно и скученно; очень хотелось забраться на белую мачту, но она была не деревянной, руки скользили по гладкой стали.

И вот теплоход, отдав концы, отчалил, и мы, как настоящие пираты, наконец, впервые в жизни вышли в море. За три прогулочных часа мы избегали судно вдоль и поперек, заглянули в самые укромные корабельные уголки. Танька-Доктор Ливси предлагала отвинтить какую-нибудь корабельную гайку: на память и чтобы доказать скептикам Центральной усадьбы, что мы плавали на настоящем корабле, но все попадавшиеся гайки почему-то очень напоминали те, что имелись на тракторах, так что доказать наше пребывание на теплоходе таким способом не представлялось возможным. А когда тайком от команды мы поднялись на шлюпочную палубу, то увидели, что шлюпки закрыты брезентом, и Женька-Джон Сильвер предложила залезть под брезент, спрятаться там и вылезти из шлюпок только когда судно выйдет в открытое море: тогда нас не прогонят на берег.

– Прогулка по морю вот-вот закончится, «Адмирал Нахимов» в шесть часов отчаливает, а сейчас два часа, всего-то четыре часика продержаться! – поддержала Танька-Доктор Ливси.

– Карамба! Неплохая идея! – воскликнул полуслепой пират Пью, доставая из кармана черную ленточку и перевязывая левый глаз. – Но, гром и молния, мы поступим не так: мы… захватим этот корабль, как и полагается настоящим пиратам.