…о себе бы радел

и радовал ворона;

волка узнаешь

по волчьим ушам.

И, как снег на голову (хоть весна была в разгаре), у калитки финского дома появилась незнакомая старуха. Я сидела во дворе, на скамеечке под цветущим жасмином, его запах мог выманить из дому любого затворника, и читала «Речи Сигрдривы».

За спиной незнакомки был вещмешок, а в руках небольшой серый чемодан. Недолго думая, она распахнула калитку и, поставив чемодан на землю, сказала:

– Ты, небось, Лиля, что ль? Я подтвердила, с некоторым изумлением глядя на старушку: на ней была коричневая жакетка, темно-синяя юбка почти до земли, боты, а на голове платок цвета топленого молока с вязью узора по краю (впоследствии я имела возможность во всех подробностях рассмотреть этот платок), завязанный сзади, на шее, узлом. Росточка она была совсем небольшого.

– А мать где? Тамо? – спрашивала незнакомка, кивая на окна веранды.

Я покачала головой:

– Любовь Андреевны нету дома.

– Любовь Андре-евна, – передразнила старуха, – ну-ка, оставь книжку в покое и отнеси чемодан с котомкой в дом.

Говорила незнакомка таким тоном, что возражать ей было невозможно. (Видимо, котомкой она называла вещмешок.) Я пожала плечами и занесла вещи на веранду, а когда вернулась, увидела, что старушка сидит на моей скамеечке, тщательно принюхиваясь к жасминовому воздуху. Библиотечную книжку она сбросила на землю, хорошо, что белую гладкую суперобложку с рисунками я перед чтением сняла.

– Всё тут неправда одна, – презрительно говорила старуха, указывая на нибелунгов, Старшую Эдду и Беовульфа (под одной коркой).

– Нет, правда, – не согласилась я. – А вы кто вообще?

– Бабушка, лешак тя забери, кто ж еще-то! И не зубать мне, ишь, какая зубастая!

Я провела пальцем по своим зубам, не очень понимая, что она хочет сказать.

– А как вас зовут?

– Сказано тебе: зови Бабушкой, не ошибешься. И тут, наконец, до меня дошло! Вытаращив глаза, я закидала пришелицу вопросами:

– И… и откуда вы взялись вообще? И вы… что – у нас будете жить?!

– А где ж еще-то!

Бабушка подошла ко мне, стала рядом: ее макушка оказалась на уровне моего плеча. Поглядев на меня снизу вверх, она покачала головой:

– И куда ты растешь, дылда дикошарая… Ребятёшки-то станут говорить: тетенька, достань воробушка! Задразнят совсем.

– Не такая уж дылда: я на физре третья с конца стою, – пожала я плечами. – Только Натка Фокина да Таня Буравлёва меньше меня ростом, а весь класс в ряд строится перед нами.

– Третья с конца! Гли-ко: ты уж меня переросла! А еще в средней школе учишься! Что дальше-то будет? К велякам подашься?

– Кто такие веляки?

– Узнаешь, да поздно будет. Где тут печка у вас, показывай… Чаю с дороги хоть предложат в этом доме или так и будем под кустом прохлаждаться?!

Я смутилась и повела гостью (гостью ли?) в дом.

Чаю она выпила три кружки, а вначале спросила, куда мы спрятали самовар.

– У нас нет самовара, – отвечала я.

– А конфеты «Снежок» имеются? – спросила пришелица. И вот тут меня охватило смутное беспокойство… «Снежок» – любимые конфеты известно кого. Нет, конечно, я не думала, что Бабушка покинула домовину на кладбище и явилась за каким-то лешим к нам… Но что-то в ней было до того странное… начиная с карликового роста. И глаза, глаза… как две выцветшие, покрытые изморозью незабудки. И зубы все целёхонькие, а не как у Бабы Гали – вставная челюсть.

И тут я поняла, что пришел мой час: пока Любовь Андреевна репетирует (Первое мая-то вот-вот нагрянет, а с ним и очередной концерт!), я должна вызнать, откуда мы с ней здесь взялись: небось, старушка в курсе.

Сидели за столом, перед окошком, а с бугра спускалась, спотыкаясь, лохматая Тамара Ивановна, уже в подпитии.

– Страшилище! – тотчас припечатала Бабушка, указав на нашу соседку.

– Да, тут много всякого народа живет, и все приезжие: кто раньше приехал, кто позже… – осторожно начала я, – многие из такого далека… Из Орла, например. Из других городов тоже. И деревень… А вы из какого населенного пункта?

Это я зря про «населенный пункт» завернула: Бабушка, до тех пор слушавшая с некоторым интересом, сразу интерес потеряла.

– Не из какого не из пункта. Из страны.

– А из какой страны?

– Ты опять зубатить? Из нашей, из какой.

– А долго вы ехали? Или, может, летели? На корабле плыли? На подводной лодке?!

– Добиралась своим ходом. И хватит допрос вести: много будешь знать, скоро состаришься. И так уж вон вымахала под облако.

Тут вернулась Любовь Андреевна и, увидев Бабушку, сказала такую фразу:

– А мы тебя только в субботу ждали.

– А я вот она: в четверток подгадала. Дай погляжу хоть: опять, знать, новое платье?

То есть, выходит, она видела Любовь Андреевну в каком-то старом платье?! И она знала, что я учусь в средней школе! И Любовь Андреевна ее ждала (а мне не сказала!). Как же бы мне разговорить Бабушку! Может, она была в моем прошлом, может, у нас с ней частично общее прошлое?!

Так Бабушка поселилась у нас, и весь наш быт перевернулся: Любовь Андреевна сходила в контору и выпросила еще одну комнату – для Бабушки, нас ведь теперь трое, а так как свободной комнаты ни в нашем финском доме, ни в каком-нибудь соседнем не было, нам дали две комнаты в кирпичном здании, в том самом, где в переднем торце магазины. Мы поселились во втором подъезде, на первом этаже (моя классная руководительница Луиза Андреевна жила как раз над нами). Только у нас была не отдельная квартира, а коммуналка с предлинным коридором: наши комнаты – дверь в дверь; слева от большой комнаты – две двери завгара с женой и детсадницей-дочкой, а рядом с каморкой (которую мне пришлось делить с Бабушкой) – три двери почтальонки тети Раи Осиповой, там она жила с пьяницей мужем и двумя сыновьями (младший Вовка, конечно, был моим одноклассником). Кухня общая: три керогаза, на которых целыми днями что-то шкворчит в кастрюлях и сковородках, унитаз в загородке за дверью тоже общий – хоть тут никто не будет камнями швыряться. Правда, ванны и душа, как и в финском доме, нет. Мы привыкли ходить в поселковую общественную баню, и от множества голых женских тел у меня каждую субботу рябило в глазах. Хорошо, что я очки в предбаннике оставляла: изображение помывщиц было размытое не только от клубов пара, но и от близорукости. Тем не менее я стала замечать, что у моих одноклассниц, даже у Тани Буравлёвой, намечается грудь, я же – доска доской, такая же, как и в начале моего пребывания в этой гористой местности.

И жаль, что в новой квартире не было печи, только в каждой комнате – по батарее. Бабушка тоже не одобрила отсутствие печки, спросив:

– А куда печь дели? Еще я жалела о качелях, о жасминовом кусте, об алыче (так и не узнаю: желтая ли она и вкусная ли), да и груша– дичка на косом поле тоже та-ак неистово цвела, будто в последний раз, а плоды у ней, по словам Натки Фокиной, мелкие, и внутри, под кожицей, коричневые, терпкие, – очень бы хотелось их попробовать (впрочем, груша общая, можно потом прийти и залезть на дерево). Да, и еще жалко было картошку, которую мы с Любовь Андреевной посадили: теперь ее выкопает кто-то другой. В новой полу-городской квартире с паровым отоплением и канализацией у нас не было ни клочочка земли.

С переездом нам помогли: завгар по разнарядке выделил машину, и Батя (дядя Андрей Буравлёв), будучи шофером, не только перевез все наши пожитки на новое место, но и помог с погрузкой-выгрузкой, еще физик Сомов с завклубом приложили руки, школьный завхоз и некоторые старшеклассники, кто выразил желание. Конечно, я не забыла забрать из подполья головной убор апачей, куртку с желтой бахромой и финский нож. Всё это добро мы с Таней припрятали до лучших времен в сарае Бати.

Бабушка в первый же день поцапалась и с тетей Раей, и с женой завгара. Почтальонка, старейшая жительница здешней коммуналки, попыталась заставить Бабушку помыть пол в кухне (пока мы с Любовь Андреевной прохлаждались, по словам Бабушки, в школе). Бабушка этого не потерпела, мол, мы только что переехали, еще не успели наследить – и это было справедливо, – но Бабушка добавила концовку: вы кругом грязь развели, неряхи, а кто-то за вами убирать должен… Тут уж тетя Рая, в свою очередь, не стерпела – и началось веселье. Тридцатилетняя жена завгара решила поучить Бабушку лепить пельмени: лучше не делать тесто колбаской, которую Бабушка нарезает на кружочки, а после каждый кружок раскатывает в сочень, а сразу раскатать большущий сочень и стаканом вырезать кругляшки, так будет производительней и ровней… Бабушка брезгливо поджала губы – даже, по-моему, хотела смолчать, но опять не вытерпела и ответила, что столько лес не стоит, сколько она пельмени стряпает, и не такой рыжухе крашеной ее учить. Одним словом, стало понятно, что нам с Любовь Андреевной в этой коммуналке скучать не придется.

Вскоре пришел контейнер с Бабушкиными вещами (может, она сама их себе послала, до отъезда к нам): старенькая швейная машинка, медный самовар, прялка, облако овечьей шерсти, чугунки, ухват, и главное – сундук. Классический, темно-зеленый, весь в узеньких полосках жести, образующих ромбы. Сундук был закрыт на висячий замок, и при мне Бабушка никогда его не открывала. Я гадала, что там может быть, кроме документов, которые она наверняка туда спрятала… Карта острова? Если это сундук мертвеца, из тех, что предпочитают конфеты «Снежок»… На вопросы Бабушка отвечала примерно так:

– Много будешь знать, скоро ко дну пойдешь, колода. Я познакомила Таню с Бабушкой, Буравлёва, науськанная мной, осторожно поинтересовалась:

– А как вас зовут, имя-то у вас есть? Но Бабушка отвечала по-прежнему:

– Есть, да не про твою честь. Зови Бабушкой, не ошибешься.

И Любовь Андреевна звала ее так же – Бабушкой. А Бабушка никак ее не называла, а когда я спросила, почему Бабушка не зовет дочь (ведь она дочь? я и в этом сомневалась) хотя бы Любой, она отвечала:

– Потому что это не настоящее имя.

– Как это?!

– У ней другое имя есть, секретное, только я его знаю. Да никому не скажу. А чего имечко по чужим ртам таскать, вазюкать, не надо этого.

Точно так же, как Бабушка не открывала при мне свой таинственный сундук (ключ от него носила на груди, на тесемке), не снимала она с головы и платок. Ни днем, ни ночью. Ее кровать с никелированными спинками (пригодятся для машины времени) и четырьмя шишечками стояла напротив моей, такой же. Но мне ни разу не удалось застать ее без платка… Может, она лысая и стесняется этого?! Я ждала, когда мы все вместе пойдем в баню… и дождалась. Бабушке, хочешь-не хочешь, пришлось снять и платок, помимо всего остального, и я увидела, что волосы у нее на месте, и даже нисколько не седые, а просто серенькие, как у меня, зато уши не просто оттопыренные (у меня тоже торчат), но заостренные, как у лошади, и мочек нет! И тут в бане я прозрела, хоть и была без очков! Конечно, я на ее месте воспользовалась бы резиновой купальной шапочкой… но не подсказывать же Бабушке, что ей делать: она всё лучше всех знает.

Мне не терпелось поделиться с Таней своим открытием, но пришлось и самой вымыться с головы до ног, и Бабушке намылить спину вехоткой (так она называла мочалку, и верно: тут все мылись не мочалом, а пухлыми вехотками из южного растения люффы, даже семена там и сям проглядывали, так что по-настоящему это была не мочалка и не вехотка, а люффотка).

По субботам мы не учились, и, кое-как обсохнув, я отправилась к подруге. Кстати, мы оказались теперь гораздо ближе друг к другу – хоть один плюс от житья в этой коммуналке.

Таня опять занималась уборкой: она перестала чихать – то ли растения, на которые у нее была аллергия, уже отцвели, то ли перерыв в мытье полов с хлоркой сказался. Во всяком случае, тетя Валя решила, что дочка достаточно побездельничала, пора браться за тряпку и веник.

Поскольку всё семейство было в сборе, только переходило из комнаты в комнату, чтобы у Тани было пространство для маневра, мне приходилось говорить урывками, чтоб ее родные случайно не услышали новости, которые им покажутся пугающими или странными. Я, конечно, предложила подруге свою помощь, но она, не доверяя моему зрению (еще не замечу пыль или грязь в каком-нибудь углу), от нее отказалась.

– Я поняла наконец, кто такая Бабушка, – таинственным шепотом начала я.

– И кто?

– Она – эльф! Тут Таня Буравлёва уронила швабру и сама об нее споткнулась, наделав столько грохоту, что из соседней комнаты примчалась тетя Валя, но узнав, что мы ничего не разбили и не сломали, удалилась.

– Какой эльф? Как в «Дюймовочке»: крошка с крылышками? Ну, ты даешь! Они же малю-усенькие, эльфы… Конечно, твоя Бабушка не велика ростом, но все же побольше бабочки…

– Она не совсем такой эльф, как в сказке, она – альв, ну, или альб, это такая разновидность эльфов, они ростом, как… как ребята в младших классах. Вот смотри: муха с крылышками и орел с крыльями – летают, но ведь они сильно отличаются…

– Тоже – сказала: у всех эльфов есть крылья, пусть даже эльф ростом с нашего Килю… А у Бабушки крыльев нету! – Нету! Но это не важно: не все эльфы крылатые. И потом, если бы у бабушки были крылья, ее бы тут не прописали!

Таня закончила уборку в комнате, окна которой выходили на лестницу и пустырь, где зимой был штаб старшего класса, и мы перешли в комнату, где окно выходит на крышу конторы.

– А где она жила, ну, прежде? – стала спрашивать Таня, когда Батя и Киля ушли в прибранную комнату. – Где эти альбы живут, не в цветах же?

– Не бойся, цветочную аллергию ты от нее не подхватишь! Альбы – а еще их зовут нибелунгами – живут в пещерах, где чаще всего охраняют отбитые у драконов сокровища!

– Ничего себе! А… а почему ты решила, что Бабушка не просто человек, что она этот… альб?

– По ушам узнала: у всех эльфов, больших и маленьких, уши вверху заостренные… Она, конечно, скрывает свое происхождение: не снимает платок, который прикрывает уши. Но в бане пришлось снять. И тогда я всё поняла…

Таня перемыла, что могла, но теперь и Буравлёвы стали собираться в баню: суббота ведь. Спустившись с высочайшей в мире лестницы, они повернули направо, к бане, находившейся в переулке, который поднимался от библиотеки в гору. А я свернула налево и мимо столовой и крохотного крытого рынка – там старушки торговали яйцами и зеленью, – завернув за угол могучего здания, отправилась во второй подъезд, домой.

Я поняла еще вот что: я тоже жила в пещере, я даже смутно вспомнила что-то такое… или, если не в пещере, так в чулане, полном книг, жизни там не было, а книги были… И, может, в бабушкином сундуке хранится карта пещеры… или засекреченного пути к моему чулану?.. Один из сторожей, вечно стоящих на страже, отпрянул, и я услышала, как кто-то в моей голове взрослым голосом, да просто басом, произнес: ретроградная амнезия.

* * *

…Конечно, придя в себя, я первым делом бросилась в библиотеку и в медицинской энциклопедии нашла всё про ретроградную амнезию: причиной потери памяти могли быть или болезнь – энцефалит, к примеру, или черепно-мозговая травма (свалилась откуда-нибудь, либо…

как бедного Мирона выкинули из окошка), или я надышалась дымом при пожаре. И всё это могло спровоцировать потерю памяти. Еще бывают «чрезмерные психотравмы», от которых тоже теряешь память, – но это, скорей всего, не мой случай. И что дальше? Написано, что амнезия может отступить (хорошо бы!) или остаться на протяжении всей жизни (еще чего!).

И, ладно, у меня ретро-амнезия: я не помню до какого-то порога свое прошлое, а у Любовь Андреевны – тоже амнезия? Она тоже не помнит того, что было? А если помнит, почему не рассказывает, почему молчит… И у Бабушки – тоже, что ли, амнезия: когда я спросила, откуда пришел контейнер с вещами (место, место хотя бы назовите!), она сказала: из лесу. Ладно, может, и из лесу… но лес-то где растет, в какой области нашей страны? А может, у нас просто семейка беспамятных?! Про то, что амнезия передается из поколения в поколение, в энциклопедии ничего не говорилось… Но… может, нас надо изучать под микроскопом?..

И, выходит, ничем мне не помог этот отступивший в тень сторож в моей голове: ничего мне не дало новое знание.

Зато Бабушка сама, я ее за язык не тянула, рассказала про подменышей…

Нынче, мол, полная воля малому-то народцу, ведь младенцы сплошь некрещеные, а, как всем известно, подменить можно только некрещеного ребятенка… вот потому столько нынче развелось подменышей. Весь народ, считай, подмененный.

При этом Бабушка с ухмылкой посмотрела на меня… Про народ она, конечно, сильно преувеличила: столько у эльфов (или альбов) детенышей не наберется, ведь альбов – Бабушка сама говорила – почти всех извели. И сказала она это с осуждением… Откуда бы ей знать, если она сама не попадала в эльфийский переплет?..

По словам Бабушки, остатки малого народца попытались спастись, подсовывая своих заморышей в колыбельки работающих советских женщин, а те, будучи атеистками, понятное дело, не крестили своих младенцев, которых эльфийки с готовностью утаскивали к себе. Так я поняла, что я подменыш… Вот почему я ничего не помню… И дело совсем даже не в болезни или черепно-мозговой травме: всё это туфта, как говорит Генка Загумённый. И… и вполне возможно, что и Любовь Андреевну тоже подменили… а… а вот Бабушка и подменила! А после выбралась из своей пещеры на свет и пошла по дороге, как ни в чем не бывало, даже на завод устроилась: я подслушала, как она жаловалась Любовь Андреевне, что на оборонном заводе сколь лет проработала, а пенсия – пшик один (кстати сказать, за пенсией она самолично ходила на почту, не доверяя почтальонке). А Любовь Андреевну подмененную (у которой, по словам Бабушки, есть другое, секретное имя) она забрала из детдома, куда ее сдала ненастоящая мать, поскольку Любка тоже ничего не помнила, или была очень болезненной, или еще какой-то не такой. Выходит, мы семья подменышей! Эге-ге! Вот я тебя, Бабушка, и раскусила: твое имя по спрятанным документам не имеет никакого значения, потому что по-настоящему тебя зовут, например… Костбера. И Любовь Андреевну я раскусила, поняла про ее бегство с каких-то равнин в горы, за хребет: никому тут нет дела, кто мы с ней такие и откуда взялись (только я, надоеда, покою ей не давала!). А она обжилась здесь – и Бабушку вызвала! Вот и все разгадки! Почти все…

Где я жила до приезда сюда, и кто меня книжками обложил, и, главное, зачем? Только не Бабушка, она не верит ни одному печатному слову… Да ладно, все это не так уж важно: хорошо, что не колодой того некрещеного младенца подменили (как некоторые альбийки делали), и не хлестали меня, подменыша, розгами, чтобы я верещала на несколько округ так, чтоб моя альбийская мать (Любовь Андреевна), не выдержав, примчалась бы и вернула в колыбель подмененное дитя, а меня унесла бы, впрочем, вполне возможно, что так оно и было – я ведь ничегошеньки не помню… Хотя из такого раннего детства никто ничего не помнит. А чулан… это же живот материнский: о проведенных в одиночке этой темницы месяцах памяти ни у одного существа не остаётся. Ну, и выучившаяся среди людей альбийка (Любовь Андреевна) читала нерожденному младенцу (мне) книжки с вечера до утра. Вот и ответы… Только еще один вопрос: куда девали подмененного мной некрещёныша? И остальных подмененных человеко-детей? Небось, когда гонения на эльфов начались, тоже в детские дома посдавали чужих некрещёнышей, ну, или живут они, как ни в чем не бывало, в древнем подземном мире: сейчас ведь, кажется, альбов не ущемляют, про них просто забыли, по словам Бабушки.

Ох, кажется, всё прояснилось! Прекратив на этом свои изыскания, я немного успокоилась.