– (…) Угадайте, д’Артаньян что было у нее на плече? – сказал Атос, разражаясь громким смехом. (…)

– Цветок лилии, сказал Атос; – она была заклеймена.

И вот настал день отъезда летних гостей. Я так к ним прикипела за два месяца, что, пожалуй, буду скучать. Может, пускай бы уж жили у нас… Мне они совсем не мешали…

Когда Любовь Андреевна вернулась с курсов, она, не откладывая в долгий ящик, попросила знакомого тракториста привезти с речки камней на наш участок, потом строителей наняла, они выкопали фундамент и подняли над землей на метр, так что уже можно было прогуляться по будущим комнатам дома на горе, размеченным каменными перегородками. Комнат на двух этажах планировалось столько, что поместились бы и нынешние гости, и будущие (небось, следующим летом кто-нибудь непременно нагрянет, чтобы поздороваться с Бабушкой и Посейдаоном). Мне Любовь Андреевна еще весной дала задание: нарисовать план дома. Я исчертила несколько тетрадок – и один проект она одобрила (он и воплощался в каменный дом), чем я очень гордилась. Может, я прирожденный архитектор?

И вот, у меня осталась последняя попытка – выведать, куда уезжают летние гости: на самолет, я знала, без документа не пустят, а паспорта у Тетеньки не имелось (я делала изыскания). Правда, паспорт мог полеживать в Бабушкином сундуке – до лучших времен, которые наступили сегодня. Мы сидели на скамейке возле задней стены нашего богатырского дома; Тетенька, по ее словам, вышла погреться в последний раз, я тотчас ухватилась за проскользнувший намек:

– На Север же едете, да? Тетенька, почуяв неладное, не отвечала.

– А давайте я вас до вокзала провожу, – коварно продолжала я.

– Да нет, мы уж сами доберемся, дело к вечеру, кто ж тебя отпустит, – отбояривалась гостья.

– Я отпрошусь, – настаивала я. – До вокзала ведь, да? Не в аэропорт? Час всего на автобусе, посажу вас на поезд – и сразу назад…

– Нет, Ли-ля, – ответила Тетенька. – А вдруг опять попадешь в переделку, как в тот раз-то…

Я замерла и навострила уши (у Тетеньки-то они и так вострые).

– Такое испытание не всякому взрослому по плечу, не то что ребенку несмышленому, а ты вон какая молодец: хорошо держишься, веселая да довольная, игрунья прямо, вся в меня, хоть мы с тобой и не кровные… Сколь вас в том подвале держали, в темноте-то, чуть ты совсем не ослепла… И как измывался нелюдь над дитями бедными… И как ты только умудрилась сбежать от него, а те трое так и остались, да и… с концами, никто их не нашел. А сколько искали… всем миром. Три дня по лесу шаталась, пока не вышла к людям – и не лето ведь было… как сейчас. Не-ет, ты молодец! Просто молодец! По радио даже про это говорили, в газетах писали… Знаю, что скрывают всё от тебя, а сама отчего-то не помнишь, – и не одобряла никогда этого: разве можно прошедшее забывать?! А то, как будто кусок жизни отрезали и выкинули собакам: нате, ешьте!

Я ни слова не могла сказать, только сторожа в моей голове отвернулись и закрыли лица руками.

– Но ты все ж таки матери и Бабушке не говори, что я тебе сказала… Может, и не надо было, кто его знает, – пыталась пойти на попятный Тетенька, но дверца в моей голове уже открылась. И там скрывался такой мерзостный страх, про который я не читывала ни в одной книжке, я и не слыхивала о таком, не знала (пока дверца не открылась), что такое бывает. Теперь знаю.

– Его ведь поймали, вражину, судили и расстреляли, – добавила Тетенька, увидев мое опрокинутое лицо (глаза в том месте, где были губы, а рот на лбу, нос торчит из уха). Теперь никогда и ничего не встанет на свои места, не будет прежним. Я встала и пошла, куда глаза глядят: повторно наматывая круги, бродила по тем темным чудовищным дням, по сумрачному еловому лесу, пытаясь отыскать тропинку к людям, разорвала все же путы ужаса и вернулась домой (я всегда возвращалась, я была из тех, что возвращаются, вынеся всё). А гости уже уехали.

– Где ты была, Ли-ля? – спросила Любовь Андреевна. – Даже с Мартой не попрощалась, она тебя так ждала.

Я только кивала: я еще не могла разговаривать.

* * *

И наступило 1 сентября: опять пришлось идти в школу, как будто так и надо, будто утраченное прошлое не вернулось, высунув красный язык.

Я смотрела на нее в зеркало: конечно, она стала другой, повзрослела, переменилась – может, все атомы, из которых она состояла, сменили местоположение. Могла ли я стать хоть чуть-чуть той, что прежде, до этого проклятого знания? Читать прежние книжки, играть в прежние игры? Я уже жалела о тайне, выданной мне Тетенькой. Зачем? Зачем помнить? История человека – она такая страшная. Напиток забвения – бывает ли он на самом деле?

И, казалось, что и другие пронюхали о подлой тайне, мнилось, что мальчишки смотрят на меня с прищуром, а когда к ним обращаешься, отвечают брезгливо, через губу, и девчонки – так же, будто боятся запачкаться. Мания преследования?..

После линейки был классный час, на котором Луиза Андреевна сообщила, что эксперимент с летним трудовым лагерем провалился, всё закончилось отвратительным скандалом: взрослые парни лазили в окна к девочкам, и те, бесстыжие, вылезали к ним.

Я вздрогнула и покосилась на Олю Лаптинову, но она сидела как ни в чем не бывало и с прищуром смотрела на меня. Учительница продолжала:

– И это не один раз, а систематически. Учителя всё проспали! Кто-то из близлежащих домов увидел и написал в районо, нам всем выговоры влепили. Безобразие просто!

После классного часа я хотела сказать Лаптиновой, что я не сексотничала, пусть не думает… Но тут Генка Загумённый догнал меня, внезапно толкнул в спину и заорал на всю округу:

– Сажа, ты теперь женщина, да? Слыхали-слыхали! Индейская проститутка!

Я закусила губу. Я ничего не могла понять. И тут подлая Олька во всеуслышание заявила:

– Это ведь к тебе кочегар лазил в окошко, уже все знают, а еще хорошистка, учительская дочка, фу, пакость!

– Да как ты смеешь! Это же ты, ты… Клевета! – пыталась защититься я, но после двойного удара, когда прошлое и будущее, стакнувшись, ополчились на меня, не хватало духу, хотелось упасть и свернуться клубком-эмбрионом. Были бы у меня иголки, как у ежа! Я даже не пыталась перевоплотиться… казалось, из меня вырвали всё прочитанное и сожгли.

– Рассказал, рассказа-ал Татиангукуа, что он с тобой делал, – продолжал Генка и сунул руку мне за пазуху.

Я взвыла, Таня и Женька стали бить его, одна портфелем, другая – новеньким протезом, но с него, как с гуся вода… – А вы, дуры, не лезьте, всё, кончились детские игры, – заорал Загумно и так толкнул бедную Женю-Джона Сильвера, что она упала, форма задралась, открыв розовые штанишки.

И, пока я бежала к воротам, братья Фокины кричали мне вслед уже откровенную нецензурщину… Это был только первый день. Я поняла, что меня ждет: возвращение в ад, причем официально санкционированный, ведь и Луиза Андреевна смотрела на меня новым взглядом откровенного презрения. И Мирона Васильевича, «просто человека», защитника – нет на свете. А кроме него, никто меня не спасет. Что мне делать? Господи, что мне делать?!

И вдруг я поняла…

Мне не хотелось ни с кем встречаться: опередив Соколиный Глаз, которая, наверное, утешает Женьку, я взбежала по самой высокой в мире лестнице, ведущей почти что к небу, и бросилась к сараю Бати Буравлёва, хорошо, что сарай не запирается. Мне нужно забрать свои вещи: винтовку я укутала курткой, нож положила в коробку с патронами, которую прикрыла головным убором апачей. Меня никто не видел, вышла я другим путем, из калитки Бородавкиных (и Найда даже не залаяла, может, меня уже стерли из этой действительности). Мне не хотелось пересекаться с Таней. Я чувствовала себя иной, я не могла смотреть ей в глаза.

Где мне переждать, куда деться… Пасечник? Нет. Библиотека? Нет, нет. Балаган – слишком далеко. О, почему мы не остались в финском доме, где есть подполье! Как повезло Бабушке с сундуком, в котором она может хранить свои тайны, у меня такого сундука нет. Я со своими вещичками вся на виду. Мне бы только подготовиться… как следует. И вдруг я поняла, куда можно… Прижавшись к скошенной кирпичной стене магазинного крыльца, выглянула на дорогу, ведущую от школы: столкнуться сейчас с Любовь Андреевной – последнее дело. Путь покамест свободен. Скорей! Бегом пробежала мимо подъездов длиннющего (своего) дома, стараясь не коситься на окна: вдруг Бабушка смотрит, ведь окно кухни тоже выходит на эту сторону. Бабушка, Бабушка… как же вы жили с таким знанием… Я бы не вынесла. Нет, вынесла бы, наверное. Мы из тех, что всё выносят – и выходят живыми оттуда, откуда другие не возвращаются. Свернула в Ясельный переулок, теперь по его извивам: сбоку промельки домов, заборов, деревьев, калиток – и я в обнимку с винтовкой («Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля лети»); слева – ясли, опять промельки устаревшей реальности, и вот уже склон, начинается косое поле, здесь, где Ясельный переулок впадает в него, пару раз я стояла на воротах, а вот и ты, старая груша-дичка, я так и не попробовала твои терпкие плоды… Не раскисать, мать твою, пират Пью, или кто ты там есть!.. Теперь, не доходя до поля, – направо, и мимо дровяного сарая жильцов финского дома – бегом по гористой тропке вниз.

Тропа как раз и упиралась в нужную мне дверь, я постучала – и Баба Галя открыла и уставилась на меня, и улыбнулась (она не знает).

– А як ты тут, проведать бабку пришла?

Мне стало стыдно, но я кивнула.

– Можно мне у вас немножечко посидеть: у нас военная игра в честь 1-го сентября, я разведчица, меня преследуют…

– Немцы, чи не?!

Я кивнула.

– Вот ироды… Давай забегай.

Я не заставила себя ждать. Я была у них прежде, но совсем забыла, как тут все устроено… Высокие кровати (потому что много перин) с никелированными спинками и горой подушек, одна другой меньше, на стене – вышивки и коврики с пригорюнившейся Аленушкой, богатырями, оленями. А в окно, как и с нашей бывшей веранды, видна гора с чудесной черешней посредине. И вон мои качели внизу, прямо под окном… Я огляделась по сторонам:

– А где Валентин Казимирович?

– Так… ведь помер мой дед, летом еще… А ты не знала?!

Я покачала головой: вот морда, только о себе думала, все бы тебе в игрушечки играть… книгочейка.

– Чай будешь?

– Буду, – кивнула я.

Пока Баба Галя ставила чайник в закутке, я посмотрела, заряжена ли винтовка – нет, не заряжена, вот и пригодились уроки военного дела, кто бы мог подумать… Мы попили чаю с инжировым вареньем, винтовку я приставила к ножке стола (Баба Галя поцокала и сказала: почти как настоящая). Я попросила какой-нибудь ненужный мешок, она принесла тряпичный, вполне годный, я сказала, что верну, а старушка замахала руками:

– Ни, не надо.

– А нет ли у вас красок акварельных?

– Рисовать? Ни, красок нету. А давай я у Нельки Булыгиной попрошу…

– Мне бы только красную… Баба Галя и впрямь сходила к соседям и принесла круглую коробочку с красной краской, а после осторожно спросила:

– А ты, дивчина, не заболела часом, чего такая смурная?..

– Да нет, – успокоила я внимательную старушку. – Устала просто.

– Ладно тогда.

– А мне бы переодеться, Баб Галь, – и я показала на куртку.

– Да одевайся, кто ж тоби мешает…

– Мне нужно собраться… это очень важно, пожалуйста, на пять минут… – я нагло выпроваживала ее из собственной квартиры, и, покосившись на меня, она и вправду вышла.

Я налила несколько капель воды в краску, сунула туда палец и, глядя в засиженное мухами зеркало, висевшее на стене, начертила по две поперечных полоски на каждой щеке, подмигнула зеркальному лицу:

– Ладно, это уж в последний раз, Большое Ухо! Вымыла руки, надела головной убор апачей с центральным бронзово-зеленым пером Бабы Галиного петуха (жив ли он еще?), мятую куртку из рогожки с желтой бахромой на рукавах; коробку с патронами и финский нож положила в одолженный мешок, винтовку покамест прикрыла полой куртки, конечно, только наполовину, но мало ли какой ствол у меня под курткой – может, тоже из «Детского мира»… «почти как настоящий».

Коридорчик, и вот она, направо, заколоченная дверь, обратную сторону которой прикрывала картина «Утро в сосновом лесу» – я боялась, что отсюда вылезет страшилище… Оно и вылезло, но не отсюда.

Баба Галя сидела на скамеечке перед входом. Увидев меня, она отшатнулась и даже вскрикнула, но я замахала рукой, мол, все в порядке: игра такая. И, прибавив: – Спасибо вам, вы меня очень выручили, – свернула налево, мимо веранды Булыгиных, мимо их забора, резко вниз, вниз по тропинке, сокращающей путь, туда, к шоссе, бегом через дорогу – и вот он обрыв, тут уж меня никто не увидит.

Села на поваленный бурей ствол и зарядила винтовку, как нас учили. Вдоль обрыва поднималась к котельной, не зная, работает ли она в такое время: уроков еще нет, и не зима ведь… Топится ли она, есть ли там кто?.. Во всяком случае, я знала, где он живет, – в бараке возле бани. Правда, там наверняка полно народу. Ладно, потом решу. Проклятый метис – откуда он только взялся…

Кочегарку еще на дальних подступах окружали черные языки, будто она была вулканом: уголь въелся в землю. Из трубы идет дым, значит… Я поднялась со дна черного оврага, из зарослей колючей ожины, осторожно обогнула угол котельной и заглянула внутрь: дверь была открыта, Татиангукуа стоял, задумавшись, будто что-то забыл. Здесь – сердце тьмы. Лилия – мое имя. Я заклеймила собой горное плечо поселка, я всё исправлю. Прости, Мирон-дурачок, который никогда не стрелял в своих врагов. Я не могу снова оказаться там: в том чудовищном месте… И вот он – дракон, охраняющий вход в мое незапятнанное будущее. Вот тот, с кем мне предстоит сразиться – и тогда я очищусь.

Вначале он не узнал меня в боевой раскраске, произнес: – А это еще что… – Я поглядела ему в глаза – и он, переведя взгляд с лица на винтовку, понял: набрал полную грудь воздуха, хотел вытолкнуть из себя еще какие-то слова, но не успел.

Я подняла винтовку – и выстрелила ему в лицо.

* * *

Из окна открывается вид на гору с длинной изогнутой спиной, голые деревья по верху хребта, растопырив руки– ветви, просятся, все как одно, на небо. Их не берут. Как и меня. Их возьмут дымом, а меня как? Сажей?

Я смотрю в окно, а за спиной разговаривают двое… я не помню, кто они, как их зовут… повернусь: лица вроде знакомые, вроде я их любила когда-то… Нет, это не Бабушка и не Любовь Андреевна. Бабушка – теперь я, так они меня называют. Что ж… У меня есть секретное имя, которое им неизвестно, у меня есть секретное прошлое… Но нельзя помнить некоторых вещей, а то с ума сойдешь. Поэтому я делаю так: вклеиваю книжные страницы в бесстыжую голую реальность, в клетку пространства-времени, где я заперта вместе с неизвестными мне людьми (некоторых любила, других ненавидела, к остальным была равнодушна); иногда я вырываю страницы и вклеиваю в новые места. Так лучше? Да, так лучше. Иногда я забываю слова, а иногда вспоминаю слова, которых еще нет. Память такая штука – амнестичная. Они говорят: болезнь Альцгеймера. А я говорю: Альтгеймера (мне простительно, я же забываю правильные слова) – болезнь старого игреца, шутика… Или шутихи. Знавала я одну такую… И где она теперь? Кажется, и с ней поиграли: она скончалась от рака легких. Или нет? Возможно, она все-таки обыграла костлявую: она ведь всегда выигрывала. Эй, Тетенька, привет тебе от Бабушки… Потому что Бабушка – это нынче я.

Я вышла из пещеры темного прошлого, я всегда нахожу путь к свету, с самого начала находила, правда, иногда забываю путь… Но все повторяется – и опять вырвавшийся, спасенный младенец не помнит темного прошлого в тюрьме материнского тела. Этого никто не помнит. Кроме меня.

Иногда я разговариваю сама с собой: даже если муж и дочь дома, еще есть сын и невестка, у них другой ход и эти – карлики белоголовые, как их… внуки. У меня отличная память, пусть не зовут сюда этого старого игреца!

Так вот, я говорю, что иногда разговариваю сама с собой – даже на вы к себе обращаюсь, как будто я очень уважаемый член общества, а это не так… и нет никакого общества, есть только гора. Я даже спорю с собой. Вот и сейчас:

– Вы, Бабушка, воля ваша, что-то присочинили, кажется. Разве было, к примеру, метание ножа в ствол старой груши-дички (я люблю дикие груши), или Мирон-дурачок – разве был такой человек на свете?

– Может, был, может, нет…

– И разве ты выстрелила тогда в этого черта-кочегара из винтовки никогда не существовавшего Мирона?

– Нет, все же Мирон жил на свете, коль похоронен на Измайловском кладбище, я и могилку видела, и фотографию: лицо почти стерлось – надпись я прочла. Весной меня туда возили. Еще черешня-дичка цвела, я люблю дикую черешню, я всё дикое люблю, потому что сама Дикарка, да, это одно из моих секретных имен, у меня их много. Как и воплощений: я речка, бегущая на прием к Посейдаону, а вы не знали? А конфеты «Снежок» не дают теперь мертвякам, потому что сняли с производства… А как они их любили! Зиму готовы были отдать за две конфетки! И они ведь могут восстать: чтобы живые вернули производство мертвенно-белых карамельных конфет.

– Ладно тебе со «Снежком», а то накаркаешь: выпадет… Дети с горы не спустятся в гололед.

– Ну, опять на «ты» перешла, второй раз уже, мы что – пили на брудершафт?

– Пили, пили, и не раз. Ты и сейчас тайком от семьи прикладываешься к бутылке…

– Ну, это еще доказать надо. А то Альцге-еймер! А сами огород забывают копать, картошку вон не посадили. Запрутся и сидят с этим, как его… да ладно.

Потом одна из нас замолкает, и меня клонит ко сну. Мне снится Соколиный Глаз, Большое Ухо и Джон Сильвер. Кто из них я? Не помню. И почему-то это не важно. Проснувшись, я спрашиваю себя: разве были на свете те девочки, или тот поселок? Такими, как я помню. Напиток забвения, где он, спрятали его от меня в шкафчик. Не ретроградная амнезия, а старушечья деменция. Я усмехаюсь и повторяю, как заведенная:

– Мое главное секретное имя – Лилия. Иногда я забываю прошлое, а иногда вспоминаю то, чего не было, или было, но не со мной. Но это тоже не важно…

– Конечно, – подает голос из пещеры та, с которой мы пили на брудершафт. – Помни одно: ты – по-прежнему лилия на плече реальности, на широком плече реальности. И тебя с этого широкого плеча (внутри не сломанная, твердая трубчатая кость) не свести никакими новомодными средствами. И пусть книжная жизнь и настоящая сколь угодно меняются местами, так же, как будущее с прошлым, сторож-гора из твоего окна никуда не убежит. И только это одно важно, Ли-ля.