…к тому же их мучила догадка, что мистер Гемлин прячет у себя в кармане нечто недоступное их обозрению.

Лето, подпираемое с тыла трудовым лагерем, продолжалось. И внезапно к нам без письма, без предупреждения – так, знать, принято в нашей семейке – заявились гости (гости ли?). Я стала опасаться, вдруг Любовь Андреевна опять пойдет в контору просить еще одну комнату для этих новобранцев. И куда нас тогда переселят?! Впрочем, учитывая, что ей уже дали землю для строительства, следующая коммуналка нам, кажется, не грозила. И потом, в конце концов, оказалось, что это все-таки гости.

Повернув из кухни, я увидела спину незнакомой, чрезвычайно высокой женщины в крепдешиновом платье с черными ромбами. Она играючи несла чемодан в одной руке, с другой стороны бежала девочка в коротенькой рубашонке и рейтузах, ростом она была с ногу женщины. Они шли впереди меня по коридору и… и вдруг распахнули дверь в мою (нашу с Бабушкой) комнату.

Приезжая с порога закричала:

– Бабушка! Та в ответ:

– Тетенька!

А после:

– Марта! Ай, молодца, совсем не выросла! Какая была, такая и осталась! – Бабушка подхватила девчонку на руки и трижды расцеловала в обе щеки.

Женщина, само собой, стала для всех Тетенькой: имя ей не полагалось, или было настолько секретным, что, возможно, и сама Тетенька его позабыла. Бабушка не осуждала великанский рост приезжей, объясняя это так:

– Веляки в дело замешались, что уж тут поделаешь… Что у кого на роду написано, даже и глупости какие – все сбыться должно.

– А кто она нам? – попыталась я выяснить степень родства гостьи, понимая, что про веляков сведений из Бабушки и клещами не вытащишь (только альбы и подменыши были у ней на языке, так что в этом вопросе я стала настоящим спецом).

Та отвечала ожидаемо:

– Тетенька.

– А малышка эта… ну, кто она Тетеньке… внучка, может?

– Уж не внучка, Тетенька не была замужем: не нашлось под рост.

Ну, да, макушкой она доставала притолоку, завгар, уж насколько казался мне высоким, и тот был мелковат для нашей Тетеньки. Я даже стала гордиться таким родством. Но не остановилась на этом, а продолжала допытываться (гости отсутствовали, отправились здороваться с морем):

– А мне эта Марта кем приходится?

И Бабушка раскололась:

– Вроде сестрица двоюродная… Или троюродная? Нет, двою…

– А двенадцатиюродные бывают?

– Всякие бывают. Не зубать.

– А у тебя есть сестры?

– Как не быть!

– А где они живут?

– Где встречается такое, что земля над головою?

– А пещера и печка – двоюродные меж собой? – спросила я (ведь не про могилу же загадка…).

– Родные, кажись, – спроста ответила Бабушка.

Вечером гости вернулись, хорошенько поздоровавшись не только с морем, но и с южным солнцем, – отчего стали малиновые от пальцев ног до лба, так что вполне могли сойти за краснокожих. И вот, когда приезжие, приправленные сверху сметаной, как новогоднее оливье, улеглись в большой комнате: одна на рябеньком диванчике, другая – на двух матрасах на полу (раскладушка не подходила по размеру, да и кровать бы не подошла), я попыталась поговорить с Тетенькой по-своему. Я, конечно, успела заметить, что сквозь пышные химические кудри остроконечные уши пробивали себе путь к солнцу – и теперь жарко алели. Облезут, наверное.

– А почему у вас уши такие? – довольно-таки нагло поинтересовалась я.

– Какие? – томно спросила Тетенька, упорно пытавшаяся стать бледнолицей посредством молочного продукта. – Большие и острые.

– Конечно, некоторым-то сократили уши, вот они и чванятся, – проворчала Тетенька, поворачиваясь на не очень сгоревший бок.

– Как это – сократили? Кому?!

– Кому, кому – Любовь Андреевне твоей, пласт– операцию сделали, вот и… царевна гор теперь.

Я была несколько шокирована, но не сильно: я ведь давно заподозрила в ней альба, так что… Но тут интересно было вот что: Тетенька очень легко проговаривалась, в отличие от Бабушки и Любовь Андреевны. Не мешало посекретничать и с девчонкой: как оказалось, не такая уж она малышка – всего на три года младше меня. Но разговорить Марту не удалось: это был кремень. Вернее, магнит: девчонка, если не здоровалась с морем, следила за мной из всех углов; увидев, что я достала черный карандаш и по примеру Любовь Андреевны пытаюсь подкрасить, глядя в трюмо, брови (они у меня хоть и широкие, но светлые), Марта тотчас провякала:

– Всё Бабушке расскажу!

– Сексотить нехорошо, – пыталась я урезонить двоюродную (или какую там) сестрицу, но она отвечала:

– Нет, хорошо: мне Бабушка «Снежок» даст. Я вздрогнула и уставилась на приезжую с подозрением. Уши у нее, само собой, были заостренные, правда, не такие оттопыренные, как у меня. Рост карликовый: Бабушка, когда Тетенька не слышала, говорила с укоризной по отношению ко мне и с похвалой – известно кому:

– Мал золотник – да дорог, велика Федора – да дура! Ну, и ладно! Теперь Марта, любительница «Снежка», следила за мной, а я – за ней: мало ли…

Бабушка и так, и сяк нахваливала гостью: мол, даже в автобусе за нее плату не просят – думают, дошкольница…

Да, да, да, ворчала я про себя. И на одежду не надо тратиться: ходит в жару в рейтузах с начесом и байковой рубашонке. Впрочем, может, и правильно: сестрица страдала не проходящим насморком. А кто тратился на этого ребенка в то время, когда она находилась не у нас, неизвестно. Я пыталась выспросить, откуда они прибыли, но в этом вопросе Тетенька держала рот на замке, как и маленькая молчунья.

Когда кожа с гостей облезла, будто это не солнце с ними поиграло, а святая инквизиция, и они оправились (через недельку примерно), я тоже поехала с ними здороваться с морем. (Бабушка никогда на поклон к морю не ездила, а Любовь Андреевну отправили в Геленджик на курсы повышения квалификации.)

Я звала море уважительно Посейдаон Иванович, и он непременно откликался на это имя: когда с головой окатывал волнами, когда ласкался к ногам. Кроме того, я всегда брала с собой хлеб: и привратники-чайки его любили, и подданные-рыбы – от хлебушка нашей пекарни кто ж откажется… Ну, и Тетенька – не то что учителя в лагере – позволяла плыть хоть к самому горизонту, что я и делала. Я верила, что Посейдаон хочет мне только добра, правда, что такое добро в его понимании, неизвестно, ну, и ладно: утону, так туда (на дно) мне и дорога. Но я всегда возвращалась на берег, к Тетеньке и Марте, которые сражались в «дурака» – и всякий раз выигрывала Тетенька, а Марта лила слезы.

Как-то мы с Джоном-Женькой Сильвером и Таней– Доктором Ливси решили захватить чужой плот на Змейке (который приметили, когда в очередной раз ходили мыть золото) – раз уж теплоход не удалось прибрать к рукам. Я сунула в карман черную ленточку, Доктор была при косичке, а Джон с неизменным протезом и Флинтом под ногами. И вот, только мы миновали мостик над оврагом, еще и пилорама не показалась из-за поворота, как я услышала крик за спиной:

– Если не возьмете меня с собой, я всё Бабушке расскажу! – это маленькая паршивка неслась за пиратами в своей расхристанной распашонке и рейтузах…

– Это кто еще?! – воскликнула Танька.

А Флинт, когда крохотуля подбежала к нам, с таким остервенением принялся ее облаивать, что Джону– Женьке пришлось подхватить его на руки. И тотчас мы услышали:

– Всё Бабушке расскажу: как вы на меня собаку натравили.

– Расскажешь – точно не возьмем, – парировала я. И эта мерзавка нахмурилась и замолчала, а после протянула зажатые в руке конфеты «Снежок»:

– Угощайтесь… Конфет было только две, поэтому мы деликатно отказались, тогда малявка тут же на наших глазах их схрумкала. Никто не успел ее остановить, даже Танька.

Да, бывало, что пираты тоже носили рейтузы, – с некоторым сомнением оглядывала я пополнение – правда, не совсем такие… Ладно: заплету ей косу, сойдет за Хокинса. Что и было сделано: Марта безропотно повернулась спиной и даже не пискнула, когда я теребила ей волосы, разделяя на три пряди без расчески. Пришлось пожертвовать черной ленточкой, которой я собиралась перевязать глаз (пока не доберемся до речки, нельзя, а то полетишь сослепу в обрыв вверх тормашками).

И по горам эта новоявленная сестрица ходить совсем не умела, приходилось подлаживаться под ее карликовый шаг, а то и вести. Вести пирата, то и дело подтиравшего сопли, за ручку – это уж совсем никуда не годилось.

Наконец, с горем пополам добрались до Змейки. Мы с Таней вспоминали, как повстречали где-то здесь наше Пугало, она сказала:

– Какие же мы дуры были: не поняли, что никакое это не Пугало, а совсем наоборот…

– А как Пугало наоборот? – вмешалось тут пополнение.

– Может, Радостень? – высказала предположение Женька-Джон. И мы все приняли это наивноменование (как сказала Марта).

Плотик был спрятан под нависшей низко над водой ивой: привязан к стволу, а сверху забросан ветками. Кто его сколотил, неизвестно. Но ветки уже высохли, и мы еще в прошлый раз решили, что плот застоялся и давно ждет приключений.

Отвязав плотик, мы взобрались на него: Марту, как и Флинта, пришлось переносить на руках. Впятером мы едва-едва на нем поместились, и то лишь сидя – лечь места не оставалось. Течение было довольно быстрое: недавно прошел ливень, а после дождей Змейка сразу начинает превращаться в Дикарку – это ее прежнее (секретное) имя. Кудряшка Флинт, позоря свое морское имя, очень громко возмущался тем, что мы вздумали плыть, а не идти. Но уплыли мы не так уж далеко: пришлось причалить и найти шест, чтобы отталкиваться и от берега, и от мелкого дна; кроме того, плот то и дело заносило, он наскакивал на огромные камни, которые торчали из воды, и от них тоже приходилось обороняться.

А потом мы вспомнили о водопаде. Танька-Доктор Ливси вспомнила – остальные и не знали, что не только напротив Злой Собаки есть водные падуны, а и где-то совсем близко, примерно в районе пилорамы. Змейка совсем одичала, стала быстрее и глубже, показывала острые клыки камней, Флинт в ответ свои – но мы опасались ее яда… «Снежок», «Снежок»…

Мы с Доктором Ливси, по очереди орудуя шестом, пытались прибиться к берегу, но Дикарка не давала, коварно направляя плот к водопаду, уже дававшему о себе знать смутным гулом. На плотике, готовом рассыпаться на бревна от первого внушительного удара, оказались: ребенок, калека, собака – и мы с Таней, два глупых пирата, от которых теперь зависела жизнь плотогонов.

Впереди прямо по ходу плота показалась гряда камней, вот сейчас… но мне удалось направить плотик в обход, в узкую стремнину слева, берег, берег, наш берег, до него рукой (вернее, шестом) подать… И тут плот, задев какое-то острое каменное препятствие, точно сталагмит, росшее из дна, затрещал… и распался на составные лесины… Мы оказались в воде, а вокруг мешанина из бревен, я увидела Марту, которую несло дальше, туда, к водопаду, и около нее из-под воды показалась Танина голова! Марта пошла ко дну, но мужественная Танька– Доктор Ливси схватила тонущую за косицу и вытащила, а после, прижав к себе, стала грести к берегу. Я оглянулась и увидела Женьку, которая вонзила двойную арматурину с пальцевыми отростками (видимо, находившуюся внутри расколовшегося от удара протеза) в бревно, на том же бревне сидел мокрый и уже не кудрявый песик, я тоже ухватилась за это бревно, и нас вынесло к берегу. Где уже сидели на камнях Танька с Мартой, мокрые, но целые и невредимые. Мы все выплыли, даже дурачок Флинт, которого едва не затянуло под лесину.

Возле лестницы в небо мы расстались (Таня с Женей и собакой – налево – только не проходите у столба между ног! – и потом вверх, мы с Мартой – прямо). В этот момент негодная девчонка, спасенная Доктором Ливси, крикнула, вырвав свою руку из моей и отбежав на безопасное расстояние:

– Вот я всё Бабушке расскажу, как вы чуть меня не утопили!

* * *

Но после ее доноса Бабушка стала, напротив, очень привечать Таню Буравлёву, а Марте велела не лезть к большим, а то вишь, она – кивок в мою сторону – тыртыга какая… на месте только с книжкой сидит, тебе за ней не угнаться.

После вынужденного купания в холодной речке сопли Марты приобрели новый, желтоватый оттенок. Бабушка хмурилась, и Таня-Доктор Ливси предложила вылечить сопливку – конечно, в тайне от взрослых. Помня об исчезнувших бородавках, я, разумеется, согласилась. Заманив сестрицу обещанием угостить черешневым вареньем, я привела ее к подруге в финский дом. Правда, в одной из комнат торчал Киля у телевизора, но мы решили, что это не большая беда. Варенье Танька выставила в большой банке на стол, а сама встала позади едуньи наготове с двумя пипетками, в которые набрала сок клубня цикламена (клубень прежде натерли и отжали). И вот, когда Марта, отвалившись от варенья (умяла полбанки), повернула голову, чтобы попросить воды, а то, мол, она пожалуется Бабушке, что ее закормили, Танька-Доктор Ливси забежала сбоку и, задрав бедолаге подбородок, выпустила содержимое пипетки в одну ноздрю, и тут же – не успела сестрица опомниться – в другую.

Что тут с ней стало! Явно в Марту вселился дух какого-нибудь родственника Короля чертей: она замахала руками, опрокинув и разбив банку с вареньем, лягнула стул, который упал, и принялась с диким ревом носиться по комнатам, совершенно покорив Кильку, который никогда не видел, чтобы девчонки так себя вели. Он бросил свое теле-кино и принялся гоняться за Мартой, решив, что это такая удивительная игра. Найдя выход, сестрица выбежала из дому, пугая прохожих и проезжих. Она по-прежнему махала руками и верещала, как Королева чертей, мы догнали ее в самом низу великанской лестницы, она прыгала через три ступеньки разом, чего не сумел бы даже Сева Ясинский.

Уж, конечно, эта ревунья нажаловалась Бабушке – и та перестала привечать Буравлёву, называя ее паразиткой, ветрогонкой и лешачихой. Мне, конечно, тоже досталось… Но самое удивительное, что насморк у Марты прошел… Фельдшерица, которой Любовь Андреевна рассказала о новом методе исцеления, а также о странном поведении больной, сказала, что цикламеном и впрямь лечат сопли, только, видимо, сок не был разведен водой в пропорции 1 к 5, как положено, а без воды цикламеновый сок вызывает дикую боль: немудрено, что больная слегка помешалась.

Опять полил дождь, а дождь на юге даже в августе – опасен, он тоже Дикарь, почтальонка тетя Рая вспоминала смерч, который наделал бед в Архипо-Осиповке: забросил дельфиненка на крышу дома. Мы сидели в большой комнате втроем с Тетенькой и Мартой, вылеченной от соплей, играли в крестики-нолики (Бабушка ни в какие игры с нами никогда не играла). Все время побеждала Тетенька. Потом, пообедав, мы стали играть в «дурака», сыграли партий пятьдесят – та же картина! Причем обычно я выигрывала у всех и каждого! Ну, хоть бы раз выиграть – нет… В паузе между дождями прибежала Таня, на которую Марта поглядывала с подозрением, стараясь держать свой коротенький нос в стороне от ее размашистых рук, – но и Соколиному Глазу не везло, причем, когда мы играли двое на двое, с кем Тетенька оказывалась в паре, та пара и побеждала. Опухшая от слез после многочисленных проигрышей Марта кричала, что она только с Тетенькой будет в паре, а не то…

– Да, да, а то Бабушке расскажешь про свои проигрыши…

– Ты тоже проигрываешь…

– Знаю.

Потом я достала лото, но и в этой игре побеждала Тетенька, так же, как во всех прочих настольных играх. Просто наказание какое-то! Может, сыграть в города… но, оказалось, Тетенька знает названия всех городов на земле, начиная от тех, в которых население 5 000 человек, и заканчивая миллионниками.

– А кем вы работаете? – принялась я выспрашивать: вдруг она ученый с мировым именем, а тут мы навязались… – Швеей-мотористкой работàла. Но теперь уж на пенсию вышла.

После ужина мы с Тетенькой принялись играть в шашки, и опять она раз за разом выигрывала. Я попыталась вызнать, умеет ли она играть в шахматы, и Тетенька, пожимая плечами, сказала: вроде да. Тогда я сбегала к завгару и выпросила у него коробку шахмат. Я знала ходы, в летнем лагере сыграла несколько партий с Ясинским и даже пару раз выиграла.

Я объяснила значение фигур, как ходит конь, и т. п. Тетенька рассеянно кивала, глядя в окошко, не перестал ли дождь (этим ненасытным гостям казалось, что загар у них еще не вполне шоколадный), – и первую же партию выиграла. И так – пять партий подряд. Нет, это невыносимо!

Марта, наблюдавшая за игрой, произнесла обычное:

– Я Бабушке всё расскажу!

Но Бабушка, узнав про наши вечные проигрыши (когда Тетенька и Марта отправились спать в большую комнату), сказала мне:

– Ты с Тетенькой не играй: она не умеет проигрывать. Не может. Даже если очень захочет проиграть, чтоб Марта не нюнила, все равно выиграет.

– И… и отчего так?

– Оттого что в роду у ней были игрецы, а не только веляки…

– Это еще кто такие?!

– Ну, шутики, по-другому, им еще души проигрывают…

– Ни… ничего себе!

– Во-от! И не играй с ней – себе дороже. Вроде играешь на воздух, а в нем ведь твое дыхание…

По слухам, в Агрономическом переулке, в крайнем от леса финском доме по ночам шла игра на раздевание (мол, не на деньги же, значит, не притон – не должны посадить). Туда ходили играть вернувшийся из тюрьмы старший брат Оли Лаптиновой, Татиангукуа, еще какие-то парни и мужики. Я как-то упомянула про это и вижу – глаза Тетеньки прямо огнем загорелись. А ночью проснулась, заглянула в большую комнату: Марта одна дрыхнет на диванчике, а Тетеньки нет и в помине. Явилась она под утро, довольнёхонька.

– Где вы были? – спрашиваю.

– Куда Макар телят не гонял, – отвечает.

– Ясно, – говорю, – в Агрономический переулок Макар телят не гонял, только в Ясельный гоняет: там же ясли всех существ. И как прошла игра?

Тетенька ухмыльнулась, вышла в коридор и затащила в комнату полный мешок мужской одежды:

– Как обычно, – отвечает. – Всех раздела!!! Голяком пустила домой… А не играй, раз не умеешь!