Утро в Чеве выдалось хмурое. С гор тянуло сыростью, а солнце никак не могло пробиться сквозь серую пелену облаков. В крепости уже вовсю кипела работа – егеря разбирали завалы, оставшиеся после вчерашнего штурма, стаскивали в кучу трофейные ружья, выносили тела. У пушек на стенах суетились пионеры Вьюгова, разворачивая жерла в сторону перевала. Егоров с Поздеевым стояли на угловой башне, оглядывая открывающуюся панораму. На юге, куда уходила дорога, темнели горные хребты, подёрнутые утренней дымкой.

– Красиво тут, чёрт возьми, – проворчал Поздеев, поправляя папаху. – Только вот красота эта, Петрович, – ловушка. Француз, он ведь хитрый, полезет через перевалы, когда ему сподручней будет, хоть в тот же туман, а мы тут сиди, жди.

– Не просто так надобно ждать, Григорий Михайлович, – Алексей покачал головой. – Суворов велел накрепко запереть двери. Значит, надо их не только запереть, но ещё и плечом подпереть. Чева – это, считай, как засов, но сама по себе крепость проход не удержит, ежели Моро всей армадой попрёт. Нам нужны глаза и уши в горах. И руки из местных.

Он кивнул в сторону ворот, где уже толпились человек сорок пьемонтцев в самых разных одеждах – от крестьянских кафтанов до остатков мундиров национальной гвардии. Мужики, парни, даже несколько пожилых дядек с охотничьими ружьями. Впереди всех замер высокий жилистый мужчина в потрёпанном мундире без знаков различия. В его решительном взгляде читалась былая военная выправка, а в смоляных волосах белела широкая седая прядь.

– Ваше превосходительство, – обратился к Егорову подошедший Скобелев, – местные просятся к вам. Тот, что в мундире, по-французски разумеет, говорит, что офицером был у пьемонтцев в Турине. А потом его полк распустили.

– Зови, – коротко бросил Алексей.

Пьемонтец взлетел на башню легко, будто всю жизнь только и делал, что скакал по горам да по крутым ступеням. Замерев в двух шагах, он лихо щелкнул каблуками и приложил руку к груди.

– Синьор генерал, я – капитан Джузеппе Тассис, бывший офицер армии его величества короля Сардинии. Мои люди – охотники, пастухи, почти все с ружьём управляться умеют. Мы хотим драться с французами. Они у нас всё отняли – дома, семьи, честь. Дайте нам оружие с порохом, возьмите под своё управление, и мы покажем вам все тропы, какие только есть в этих горах.

Генерал оглядел его с головы до ног. Лицо, иссеченное ветрами, мозолистые ладони, горящий взгляд – нет, такой не должен врать.

– Оружие дадим, капитан, – произнёс он на ломаном французском. – Трофейное. Порох и пули – тоже получите. Но условие одно: беспрекословно слушаться моих офицеров как своих командиров. В бою – ни шагу назад без приказа, не бежать и своих не бросать. Согласны?

Тассис выпрямился:

– Синьор генерал, мы не наёмники. Мы за свою землю воюем. Прикажите – и мы все умрём, но француз через перевал не пройдёт.

– Умирать не нужно, капитан, – усмехнулся Алексей. – Приказываю жить и служить своей земле. Смерть – дело нехитрое, всегда успеете. Ступайте к интенданту, он на складе вам выдаст ружья и все припасы. Как только вооружитесь, приказываю строиться на плацу, я лично на вас посмотрю.

Пьемонтец козырнул и сбежал вниз.

– Лихой, – заметил Поздеев. – Только вот, боюсь, обуза это, Алексей Петрович. Мужики да против регулярной пехоты… Ну что они сделают?

– А ты вспомни, Григорий Михайлович, как мы в турецкую с запорожцами ходили. Тоже ведь не регулярные войска были, а сколько пользы принесли. Здесь горы, тут каждый камень или скала, почитай, крепость. Местный человек все тропки в округе знает, каждый родник ему открыт. А француз в этих горах – как слепой котёнок. Вот мы ему глаза-то и выколем, местных к себе приняв.

Пока в крепости раздавали трофейные ружья и учили пьемонтцев, как правильно заряжать французские фузеи и работать штыком, дозорная рота Осокина и пара сотен казаков Шестопалова уже ушли в горы. После долгого марша егеря, воспользовавшись затишьем, ближе к вечеру расположились в расщелине: чинили мундиры и обувку, обихаживали оружие, занимались своими нехитрыми повседневными делами. Комов, сидя на корточках у костра, помешивал в котелке толкан. Рядом Дымов Кузьма, кряхтя, перематывал портянку.

– Вот скажи мне, Гордей, – проворчал он, взглянув на товарища, – чего мы опять в горочку полезли? Вон ведь она, крепость каменная – за спиной, надёжная. Сидели бы себе за стенами да поплёвывали на француза. А нас опять в скалы, по расщелинам прятаться.

– А ты, Кузька, в крепости только и годен сидеть! – буркнул подошедший со спины унтер Аникеев. – Тебя бы первого на лицевую стену выставить, чтоб французу было в кого картечью палить. А мы тут тихо, по-егерски в скалах засядем, чтобы ежели что – ворогу из-за камня сразу под дых.

– Оно-то, конечно, так, – не унимался Дымов, – да ведь ноги-то не казённые, их жалко.

– Не ной, – отрезал Комов. – Каша поспела, сейчас трапезничать будем. Лучше котелки поставь на огонь, как раз артели для взвара воду нагреем.

В этот момент из-за валунов вынырнул запыхавшийся молодой егерь Митроха.

– Борис Матвеич, их благородие, капитан Осокин, всех ротных командиров к себе кличет, за вами послал! – доложился он унтеру. – Передал всем отделениям и взводам быть готовыми к маршу!

– О как! – Аникеев крякнул, подхватил штуцер и размашисто зашагал к месту сбора.

– Кузька, чего застыл, артель кличь! – рявкнул Комов. – Нужно перекусить успеть, а то сейчас опять в горы погонят.

Миновало с четверть часа, и унтер-офицер вернулся, хмурый, с недобрым азартом в глазах.

– Снаряжайся скорее, ребята, – бросил он, запыхавшись. – Казаки языка приволокли. Французский сержант из какого-то гусарского полка. Грамотный, показал нашему ротному на карте, где их передовые пикеты стоят. Ещё говорит, что верстах в десяти отсюда, в большом ущелье, ажно целый батальон на отдых расположился. Ждёт дивизию генерала Виктора, чтобы авангардом вперед идти. А ежели французы перевал раньше нас займут – пиши пропало. Генерал Егоров приказал не медлить, бить первым. Выступаем через десять минут, налегке: с собой только ружья да патроны. Мы, как дозорная рота, идем самыми первыми. С нами штуцерники Афанасьева, а пьемонтцы тропу покажут. Стрелковые роты позже подтянутся.

Комов быстро ополоснул котелок, засунул его в мешок, чтоб не гремел. Проверил кремень на штуцере, подтянул ремни. На душе было тревожно и в то же время привычно. Сколько раз уже так было – рывок днём или ночью, в горах или на равнине, засада, атака, короткий бой. И потом снова вперёд. Так и тут, в Италийской земле. Ничего, сдюжим.

Солнце, описав широкую дугу, зацепилось за острые пики. Узкая, извилистая тропа вилась по самому краю пропасти. Местами идти приходилось гуськом, вжимаясь плечом в холодный скалистый бок. Далеко внизу глухо рокотала река. Впереди, в сизых сумерках, бесшумными тенями мелькали пьемонтцы. Они двигались легко, перепрыгивая через валуны, точно горные козлы.

Пяткин, командир волонтёров, пристроился рядом с Егоровым. За спиной у него в кожаном чехле угадывался силуэт новенькой «четырёхлинейки».

– Ваше превосходительство, разрешите, – негромко обратился он к генералу. – Ежели до батальона французов дойдём, как они нас встретят? У них ведь, почитай, и пушки там имеются?

– Имеются, Игнат, – ответил генерал, не оборачиваясь. – Три орудия, как казаки донесли. Потому вас и Афанасьевских в авангард и поставил. Ваша главная задача – выбить канониров, как только заварится каша, а ротные штуцерники по офицерам ударят. Остальное – дело батальонов и казаков. Главное сейчас это подобраться к французу незаметно. Осокинские ребята тертые, не зашумят, осматривая. А там подтянемся и на месте разберемся, как лучше встать.

Волонтёры несли свои винтовки бережно, словно детей. Кудряш шагал сразу за Пяткиным, то и дело поправлял чехол. Рядом с ним, тяжело дыша, плёлся Макарыч. Старому ветерану было привычно лазить по таким кручам, но годы уже брали своё, и видно было, что он притомился. На предложение отдохнуть или отдать винтовку он только отмахивался.

– Ничего, – сипел Дубков, вытирая пот, – я ещё о-го-го. Вспомни, Ванька, как мы два десятка лет назад через Балканы перли…

– Помню, дядька, – отвечал Кудряш. – Только там хоть тропинки широкие были, а тут – черт-те что. Скачем хуже горных козлов.

Ночь окончательно накрыла горы, и шаг замедлился. Теперь приходилось сторожиться вдвойне, чтобы не сорваться с обрыва в черную пустоту. Спустя два часа изнурительного подъема проводники, наконец, замерли. Капитан Тассис, пригнувшись, подобрался к залегшему за валуном Егорову.

– Синьор генерал, – прошептал он, – вот она, нужная долина. Как раз там и разбит лагерь неприятеля. Видите, сверкают огни? Французы костры открыто жгут – похоже, ничего не боятся.

Внизу, в обширной котловине, действительно горело множество костров. Вокруг них копошились люди, в мерцающем свете огней были видны ряды серых палаток, а у самой тропы поблёскивали в пламени караульного костра стволы пушек.

– Сколько всего французов? – спросил генерал приползшего следом хорунжего.

– Большой батальон, ваше превосходительство, – прошептал Шестопалов. – А ещё и усиление с ним. Тыщщи полторы людей, а то и больше. Спят себе спокойно, ироды, уверены, что в горах ни души. Караульные десятки только у пушек да на тропе выставлены, а вокруг лагеря – так, редкие пары часовых маячат.

– Добро. – Алексей обернулся к Осокину. – Тимофей Захарович, бери свою роту и пьемонтцев, обходите лагерь справа, заляжете у той дальней скалы. Как только волонтёры с ротными штуцерниками ударят по караульным десяткам, вы врываетесь в лагерь с фланга. Гренады берегите, они у нас на особом счету. Казаки с другой стороны ринутся. Мы с ротными егерями растянем порядки и ударим в лоб. Сначала залп – потом «Ура» и в штыки.

Минул томительный час, прежде чем все подразделения затаились на своих позициях.

– Игнат, твой выход, – Алексей тронул командира волонтёров за плечо. – По вашим выстрелам и все остальные начнут из ружей палить. Давай, не подведите.

Волонтёры расползлись по камням, выбирая позиции. Ночь скрадывала движения. Кудряш лёг за большим валуном, выставил винтовку и поймал в прицел фигуру часового у ближнего орудия. Рядом сопел Макарыч, проверяя пороховую засыпку на полке.

– Иван, – шепнул он, – смотри, у той пушки ещё один дремлет, а рядом, похоже, фитили-пальники в ведре тлеют, вон чуть дымок курится.

– Вижу, – отозвался Кудряш. – Беру его на себя, – и перевёл ствол на новую цель.

Командир волонтёров поднял руку, выждал секунду, другую. Тишина. Только перекликаются караульные да изредка всхрапнут в отдалении лошади. Рука резко упала вниз.

Бах! – сухо щёлкнул выстрел волонтёрской винтовки. Часовой у пушки нелепо дёрнулся и осел. В ту же секунду грохнули ещё несколько десятков выстрелов – штуцера и винтовки ударили по караульным отделениям и маячившим часовым.

Ба-ах! – раскатисто громыхнул залп множества гладкоствольных фузей.

– Ура-а-а! – взорвало тишину.

Из темноты с трёх сторон на лагерь бросились егеря и казаки.

Горшков бежал, пригибаясь, стараясь не споткнуться о камни. Впереди уже мелькали синие мундиры, кто-то выскакивал из палаток, хватая ружья из пирамид. Он, вскинув штуцер, выстрелил почти в упор в бегущего навстречу француза, швырнул ружьё за спину и выхватил из ножен тесак.

– Ура-а!

Рядом Лыков, матерясь, колол штыком вылезшего из-под полога вражеского солдата. Филимон, горланя, разрядил фузею в кучу людей, толкущихся у большого белого шатра, и тут же схватился за гренаду, высекая огонь на трут.

Грохот, крики, лязг стали. Французы, застигнутые врасплох, не могли организовать оборону. Офицеры метались, пытаясь построить своих солдат, но пули отборных стрелков со скал косили их одного за другим. Пушки молчали, кинувшиеся к орудиям расчёты были перебиты в первые же секунды. Аникин, работая штыком и прикладом, коля и сбивая с ног замешкавшихся пехотинцев неприятеля, нёсся в цепи товарищей. Рядом тяжело дышал Чижов, орудуя трофейной французской фузеей.

– Вперёд, братцы, не останавливайся! – кричал Осокин, размахивая саблей. – Тесни их с фланга, не давай им в шеренги собраться!

Бой длился не больше получаса. Ошеломлённый ночным нападением батальон противника был смят. Около трёхсот французов полегло на месте, остальные, побросав оружие, разбежались по ущелью. Казаки и пьемонтцы ловили их и сгоняли в кучу.

Егоров, тяжело дыша, остановился у захваченных орудий. Погладил холодный ствол, отливающий серебром в лунном свете.

– Хороши, батюшка генерал? – улыбнулся он подошедшему Поздееву. – Горные гаубицы, шесть фунтов калибра. Как раз для навесного боя в высотах, но если нужно – могут и на прямой наводке бить. Теперь наши. Поворачивай их, Григорий Михайлович, и вывози на ту сторону перевала. Ежели француз сунется, встретим его собственным оружием.

Пьемонтцы ликовали. Тассис с окровавленным тесаком, подбежав к Егорову, схватил его руку, попытавшись поцеловать.

– Синьор генерал! – воскликнул он, сияя. – Русские – великие воины! Я счастлив! Это феерично! Мы никогда не забудем!..

– Будет, будет, – отстранился Алексей. – Ты, капитан, лучше подсчитай, сколько твоих людей потеряно. И убедись, чтобы всех раненых перевязали. Война ещё не кончена. Ликовать после победы станем. Живан, распорядись, чтобы всё, что с собой не унесём, уничтожили, – отдал он распоряжение заместителю. – Что горит – в огонь, не горючее – в ущелье. Пленных наверх под конвоем.

Восход солнца застал егерей на перевале. Внизу, в долине, догорали остатки французского лагеря. Дорога на юг была свободна, но каждый понимал: это затишье ненадолго. Казачьи разъезды уже ускакали вперёд – следить, не покажутся ли со стороны Лигурийского взморья новые колонны неприятеля.

Южаков сидел на камне, перезаряжая ружьё. Руки у егеря дрожали от усталости, но в груди было тепло – живой, и даже ни царапины, а кровь – кровь на мундире чужая. Рядом Лыков, прислонившись спиной к скале, хрустел сухарём и довольно жмурился.

– Ну что, Тихон, – усмехнулся Южаков, – не зря, выходит, мы ноги били?

– Не зря, – проворчал тот. – Только вот опять теперяча в крепость топать. А тут бы лечь и не вставать цельный день.

– Встанешь, – буркнул подошедший Горшков. – Вон, генерал наш что-то задумал. Сейчас всех построят и опять дело дадут.

Егоров, окружённый офицерами, стоял у трофейных пушек. Рядом Тассис показывал на подсвечиваемой факелом карте, где ещё есть удобные тропы, по которым французы могут обойти перевал.

– Значит так, господа, – подвел итог разговора Алексей. – Скоро у нас тут совсем рассветет. На самом перевале оставляем роту Бегова с двумя орудиями и пьемонтцами. Иван Ильич, вам нужно оборудовать позиции и разметить стрелковые сектора, будете нашим заслоном. Рота Осокина с казаками и эскадрон Воронцова будут вести поиск южнее. Как только заметят неприятеля – оттянутся к вам и усилят. Остальные возвращаются в Чеву.

Он помолчал, глядя на карту.

– Француз, господа, может, и не полез бы на кручи, да только выбора у него нет, ежели Моро решит прорываться на Пьемонтскую равнину. Доложат генералу о нашей засаде – и пришлёт он сюда не батальон, а целую дивизию с пушками. Нам же нужно выиграть время. Суворов сейчас следит за Макдональдом в Тоскане. Если Моро прорвется к нему на соединение через горы – дело примет скверный оборот. Наша задача – задержать его любой ценой.

– Задержим, Алексей Петрович! – загудели офицеры. – Позиции тут крепкие, а егеря не подведут.

– Верю, господа, – кивнул Алексей. – Ну, тогда с богом. Вьюгов, Семён, ко мне ближе подойди, – подозвал он своего главного оружейника. – Поручик, у меня к тебе особый разговор. Сам видел, какой тут узкий проход. Удержать его полком, конечно, можно. Мы тут и против целой дивизии устоим. Но какой ценой – вот в чём вопрос. День-другой – и французы всю артиллерию свою сюда подтянут. Горные гаубицы их видел? Хороши?

– Ох и хороши, ваше превосходительство, «грибовалевские»[13], – зацокал языком Вьюгов. – Отстали мы в этом от французов. А ведь как было бы хорошо такие иметь! Как бы в том же Персидском походе они пригодились, когда только штыком и пулей били горцев. Вот бы и нам опыт неприятеля перенять и такие, даже лучше, придумать. Эх, жаль, опытную мастерскую в Петербурге на Семёновской площади заставили закрыть. Уже и там после похода можно было бы над горными орудиями поработать.

– Поработаешь ещё, Семён, я тебе обещаю, – твёрдо глядя в глаза поручику, заверил его Алексей. – Не в полковой мастерской, так в Калужском поместье поработаем, знаешь же, какое там сейчас производство разворачивается. Всему своё время, но до него нужно ещё дожить. А пока давай-ка подумай, дорогой, как можно закрыть этот перевал. Понятно, что просто так мы не дадим прорваться французам и устроим им кровавую баню, но ведь и сами при этом большие потери понесём. А вот это меня, Семён, категорически не устраивает. Я полк должен полнокровным обратно в Россию вывести. У него ещё столько дел впереди.

– Ваше превосходительство, вы завал предлагаете? – Вьюгов пытливо всмотрелся в лицо генерала. – Я так и понял. Сам, пока к долине пробирались, нет-нет да и прикидывал: где сподручнее проход каменной осыпью перегородить.

– Верно мыслишь, Семён, завал, – Егоров кивнул. – И как же, нашёл такое место?

– Да место-то есть, и даже не одно, ваше превосходительство, – ответил тот, пожав плечами. – Поработать только придётся. Побольше пороха завести, заложить как надо подрывные заряды. Только вот кроме этой тропы ещё ведь, небось, в горах есть?

– Пьемонтцы говорят, малые обходные действительно тут имеются, но там только человеку идти. Даже на осле вьюк не вывезешь. Я уж не говорю про войсковой обоз и артиллерию. А что это за армия, если у неё пушек нет? Ну и без провианта и фуража много не навоюешь. У местных отнять? Так они и так уже давно все обобраны. Заберут, конечно, и последнее, но это опять же – пища для восстаний. Так что заваливать проход непременно нужно. Ты, главное, не спеши, Семён. Выбери пару хороших мест, подготовь всё основательно, и когда казачьи сотни и рота Осокина будут отходить под натиском французов – можно подрывать.

– Есть подобрать два места и подорвать, ваше превосходительство! – Вьюгов вытянулся перед генералом. – Прошу разрешения остаться пока тут и человек пять своих забрать.

– Хорошо, Семён, действуй, – согласился Алексей. – Оставляй кого нужно. По приходе основных сил в Чеву к тебе будет отряжён обоз с пороховым припасом. Как только он подойдёт – разгружай и закладывай заряды.

Колонна потянулась обратно к крепости. В арьергарде плёлся отряд пленных французов – угрюмых, с перевязанными ранами. Впереди шагал капитан с эполетами из серебряных нитей в изодранном мундире; он с ненавистью оглядывался на скалы и на идущий рядом конвой.

Егоров ехал молча, думая о своём. О том, что скоро опять будет бой, а впереди ещё не одно сражение на этой чужой для русских земле. И никто даже не подозревает о страшной кульминации всей этой войны – Альпийском походе. Вот уж действительно о чём загодя нужно ему подумать. Может, Суворову посоветовать что-нибудь? Но что? Подготовить вьючных лошадей и мулов заранее, не надеясь на австрийцев, чтобы на себе тяжести не тащить? Посоветовать избрать другой, более безопасный путь в обход Альп и послать Венский гофкригсрат к чёрту? Ну да, так он его и послушает… У Александра Васильевича всегда в голове свой план, да и он даже не властен над собой – над ним сейчас и Петербургский, и Венский дворы довлеют. Высочайший указ – следовать в Альпы! Безоговорочно! Срочно! И ведь пойдёшь. Егерей жалко, солдат русских. Многие из них, сейчас весёлые и усталые, топающие по горной тропе или марширующие по землям Италии, не дойдут до дома. Но такова уж доля солдатская – держать удар. И всё равно облегчить поход нужно попытаться. И помнится, именно после него смертельно заболел русский военный гений – Суворов. Спасти, укрыть его, дать ещё хотя бы год жизни… А там – новый император Александр и его знаменитое: «При мне всё будет как при бабушке». Воспрянет Александр Васильевич, ещё и, глядишь, опыт Итальянской кампании обобщит и новые военные труды для потомков выпустит. С таким наследием и против Наполеона воевать будет легче.

– Алексей Петрович, – к командиру егерей подъехал Поздеев. – А ведь мы сейчас тут дверь прикрыли. Французу теперь либо через нас, через перевал с крепостью напролом лезть, либо в дальний обход, по козьим тропам, неделями кружить.

– Через нас придётся, Григорий Михайлович, – кивнул Егоров. – И они непременно полезут. Чую я, Моро без боя нам не уступит, ему непременно прорываться на равнину нужно. Так что готовь своих казаков, батюшка генерал, к рейдам. Будем его щипать со всех сторон, пока он в этих горах плутает.

– Это мы завсегда рады, – осклабился командир казаков. – Пощипать – наше дело. Не зря же свои сотни с твоим дозором на юг отправил.

Солнце поднялось в зенит, заливая светом зубчатые хребты. А здесь, на кручах Апеннин, разгоралась своя война – война за каждый камень, где любой безымянный выступ мог стать для солдата последним.

В Чеву вошли к вечеру. У ворот победителей встречали оставшиеся в крепости роты и местные жители с вином и хлебом. Тут же теснились сотни мужчин, многие – в мундирах национальной гвардии Пьемонта. Молва об успешной военной кампании в горах против французов со скоростью молнии облетела окрестности, а это означало, что отбоя от новобранцев, желающих сражаться против общего врага, теперь не будет.

Егоров, спешившись, прошёл в комендантский дом, а вскоре пришли первые донесения от дозоров, ушедших в дальнюю разведку. Вести были тревожные: дивизия Виктора хоть и замешкалась у моста за дальним перевалом, получив известие о разгроме своего авангарда, не отступила, а встала лагерем в десяти верстах, поджидая подхода других частей. А из Генуи по горным дорогам, как поведали местные жители, уже тянулись огромные обозы с припасами и свежими войсками. Армия Моро готовилась прорываться через Апеннины.

– Ничего, господа, положение наше крепкое, – подытожил Алексей, разглядывая с заместителями карту. – У нас тут уже есть своя крепость, есть подкрепление из пьемонтцев и есть как минимум три дня, чтобы подготовиться ко встрече. За эти три дня, имея запасы пороха, можно и горы перепахать. За работу, господа.

За окном догорал закат. Впереди была ночь, полная тревог, и новый день, который для многих мог стать последним. Но измотанные переходом солдаты спали крепко. Они знали: генерал с командирами их не выдадут, они непременно что-нибудь придумают.

Алексей вышел на стену. Егеря караульной смены, зябко кутаясь в шинели, несли вахту – ночи в горах даже в конце мая дышали ледяной сыростью.

Во внутреннем дворе у костра примостились волонтеры и стрелки из полковой команды. Кудряш, мурлыча себе под нос незатейливый мотив, неторопливо гонял шомполом в стволе своей винтовки. Макарыч, скинув сапоги, вытянул ноги к огню и довольно жмурился. Рядом на колодах примостились Пяткин и Афанасьев. Крылов Яков, сидя чуть поодаль, молча возился с курком.

Василий долго смотрел, как Кудряш ловко орудует шомполом, потом не выдержал:

– А дай-ка подержать?

Иван поднял глаза, покосился на Пяткина. Тот чуть заметно кивнул.

– Держи.

Афанасьев принял винтовку бережно, словно младенца. Приложился, прицелился куда-то в темноту, повёл в стороны стволом. Лёгкая. Приклад словно слился с плечом.

– Хороша, – произнёс он негромко, возвращая оружие. Немного помолчал, потёр ладонь о ладонь. – А может, и впрямь через годок к вам податься?

Кудряш усмехнулся, принимаясь за чистку дальше:

– А чего ждать-то, Вася? У нас дело завсегда найдётся.

– Конечно, найдётся, – поддержал Пяткин, подбрасывая ветку в огонь. – До конца кампании ещё ой как далеко. Так что ты тут набивай руку, Василий Иванович. Я тебе дам пострелять. Пригодится.

– Да я-то набью, – хмыкнул Афанасьев. – Только непросто это – между полком и генеральским поместьем выбирать.

Крылов, не поднимая головы, вставил кремень на место, щёлкнул курком – раз, другой.

– Выбор простой, – сказал он негромко. – Было бы из чего выбирать. А там и там, почитай, одно дело делать. Только года уже не те, чтоб на плацу, как прусский гусак, вышагивать.

Макарыч покосился на него поверх огня и иронично хмыкнул:

– Про выбор – оно, конечно, верно сказано. Да ведь и в полку, и в поместье у тебя, Вася, свои люди. Чай, не чужая тебе там земля. Так что и выбирать тебе легче, чем нам когда-то. Эх, Карпыча жалко… нет теперь. Вот уж кого не хватает.

– Да-а, Ка-арпыч… – покачав головой, протянул Пяткин. – Никак не поверю, хоть вроде и сам видел. А ведь всё кажется: вот сейчас он подойдёт сзади, постоит, эдак лукаво щурясь, кашлянет по-стариковски и скажет: «Чего же вы носы повесили, братцы? Аль, может, помирать собрались? Так рано, сапоги же совсем новые, не стоптали ещё».

Костёр трещал, выстреливая искрами в ночное небо. Сидели молча, каждый думал о своём.

– Ладно, – Афанасьев, хлопнув ладонями по коленям, поднялся. – Завтра чуть свет заступать на стену, старшим от штуцерников. Пойду я.

– Иди, Вася, – кивнул Макарыч. – Мы тоже скоро.

Василий задержался на мгновение, оглядел сидящих, будто хотел что-то добавить, но только махнул рукой и шагнул в темноту. Шаги стихли между каменных стен.

Кудряш убрал шомпол в цевьё, завернул винтовку в чехол, завязал тесёмки и потянулся.

– Да-а, вот и ещё один денёк прошёл, – произнёс он, ни к кому не обращаясь. – А в России уже под яровые отсеялись. Черёмуха зацвела.

Макарыч молча смотрел в огонь. Пляшущие тени то разглаживали его лицо, то прорезали глубокими морщинами. Где-то вдалеке ухнул филин, и горы ответили эхом.

– Ваше превосходительство, может, отдохнёте? – тихо спросил подошедший к генералу вестовой. – Завтра день нелёгкий, а вы ведь опять спозаранку встанете.

– Иди, Никит, я скоро, – ответил Егоров, не оборачиваясь. Он стоял на стене, вглядываясь в темноту, туда, где за дальним перевалом затаился враг. Три дня. Трое суток, пока французы подтянут пушки, пока разведают дорогу и пока решатся атаковать. Трое суток, чтобы укрепиться и заложить подрывные заряды. Трое суток жизни для тех, кто сейчас спит внизу или там, в горах, на скальных позициях.

Во дворе догорали костры. Кто-то закашлялся во сне, кто-то невнятно пробормотал. Все живы. Пока.

Алексей зашагал к лестнице. У каменной арки он на мгновение остановился, бросил последний взгляд на черные громады гор.

– Жить будем, – выдохнул он так тихо, чтобы никто не услышал. И шагнул в темноту дверного проема.