Солнце едва коснулось верхушек хребтов, когда из сизого утреннего тумана навстречу колонне вынырнул казачий разъезд. Кони под всадниками шли ходко, бока их были влажные, а наконечники пик, обмотанные тряпицей, чтобы не блестели, мерно покачивались над головами.

– Эгей, свои! – весело гикнул передний казак, придерживая лошадь у самого края придорожных зарослей.

Унтер Смаков, из дозорных Осокина, чуть отвел ствол штуцера в сторону, но взгляда не смягчил. Лицо его, серое от дорожной пыли, оставалось угрюмым.

– Вижу, что свои, – проворчал он, сплевывая под ноги. – Орешь на все ущелье. Чай, не на ярмарке. Ну, чего надо?!

– К генералу вашему. К Ляксею Петровичу дело имеем! – отозвался казак, поправляя папаху. – Хорунжий Шестопалов с вестями от Григория Михайловича, полкового командира.

Егоров придержал гнедого, заслышав знакомый голос. К нему выехал старый знакомец – Ефим. Вид у полусотенного был лихой: чекмень запылен, за широким поясом – пара трофейных пистолей, а на боку – верная сабля в потертых ножнах. Лицо казака, заросшее жесткой щетиной, светилось сдержанным азартом.

– Здравия желаю, Алексей Петрович! – Хорунжий лихо козырнул, осадив коня в паре шагов. – Григорий Михайлович велел вам передать, что путь до Чевы чист. Моя полусотня поутру французский пикет на повороте в узлы завязала. Троих живьем взяли, сонные были, даже за ружья схватиться не успели.

– Добро, Ефим. Что Поздеев о крепости говорит? – Егоров подался вперед, вглядываясь в лицо всадника.

– Григорий Михайлович уже под самыми стенами кружит, – вполголоса, переходя на деловой тон, ответил Шестопалов. – Дозорные донесли, что в Чеве французов сотни три, может, чуть более. Службу несут лениво, по-домашнему. Видать, не ждут нас с этой стороны. Генерал передал, что ежели пехота поднажмет, то можно попробовать забрать крепостицу с налета, пока они там глаза протирают.

Егоров задумчиво посмотрел на синеющие впереди ущелья. Триста штыков в каменном замке при пушках – орешек крепкий, но если застать врасплох, можно и без осады обойтись.

– Поднажмем, Ефим. Передай Григорию Михайловичу: через два часа полк будет у развязки. Пусть казаки коней не томят, но и глаз с ворот не спускают.

– Сделаем, вашпревосходительство! – Шестопалов крутанул коня на месте и, взметнув облако дорожной пыли, умчался обратно к своим.

Алексей обернулся к подходившим ротам. Егеря шли споро, позвякивая флягами и поправляя лямки заплечных мешков. Усталость после недавнего отдыха как рукой сняло.

Полк Егорова скрытно втянулся в густые заросли на склоне – здесь, в предгорьях, скалы были густо перемешаны с рощами съедобного каштана и приземистого скального дуба. Подлесок из дикого орешника и колючего дрока стоял плотной стеной, надежно укрывая егерей и казаков от глаз с крепостных стен. Генерал-майор Поздеев уже ждал Егорова, пристроившись за выступом серого известняка.

Григорий Михайлович отложил подзорную трубу и жестом подозвал Алексея.

– Гляди, генерал-батюшка, – негромко проговорил он, указывая на куртину. – Вон там, у пушки левой, часовой прислонился, долго так стоит – почитай, что спит стоя. А во дворе, видишь, дымок вьётся? Кашу, видать, варят, сердешные. Никакого дозора со стороны ущелья, все, кто есть на стенах, на Туринский тракт пялятся.

Егоров припал к трубе. Французы и впрямь несли службу спустя рукава. Один канонир лениво протирал ветошью ствол орудия, двое солдат на парапете о чем-то весело переговаривались, не думая вести наблюдение за окрестностями. Несколько человек прохаживались по верху стен, трое стояли у открытых створок ворот.

– Сонное царство, – подтвердил Алексей, сворачивая трубу. – Сколько их там всего, Григорий Михайлович? Триста, говоришь?

– Да не больше, Алексей Петрович, – подтвердил тот. – Половина – инвалиды из местных гарнизонов, да маршевая рота из новобранцев ещё застряла. Но ежели ворота запрут да к пушкам прыгнут – кровью умоемся, пока эти стены грызть будем.

Поздеев подался ближе, его глаза азартно блеснули.

– Задумка у меня такая: ворота-то у них совсем не заперты, только решетка, да и та приподнята. Сейчас мои казачки, человек десять, переоденутся в местное тряпье – благо трофейного полно. Подкатим к воротам пару-тройку арб с сеном, вроде как фураж и провиант везем. Пока они будут там лаяться – мы ворота арбой и подопрём. Даже если и скинут решётку вниз – её повозка застопорит. А твои егеря из зарослей как вымахнут – и сразу в проём! А там и мои сотни подлетят. Главное – это пушкарям на стенах пальники зажечь не дать.

Егоров задумчиво потер небритый подбородок.

– Дерзко, Григорий Михайлович. Ох, дерзко… А если раскусят раньше времени?

Поздеев обернулся к Егорову и прищурился:

– Да нет, до поры до времени не раскусят, если уж только у самых ворот. Одно худо, Алексей Петрович. Мои ребята только ведь саблей махать умеют да по матушке кричать. А там, у ворот, капрал какой-нибудь обязательно лаяться начнет – кто такие, зачем сено? Хорунжий мой, он рожу, конечно, скорчит, шляпу на глаза нахлобучит, но как только рот откроет – всё ведь тогда, пиши пропало. Есть у тебя кто из господ офицеров, чтоб по-французски складно балякал?

Алексей задумчиво кивнул и жестом подозвал подпоручика Завражского из конно-егерского эскадрона. Молодой офицер, подтянутый и сосредоточенный, мгновенно вырос перед генералами.

– Вот, Григорий Михайлович. Сей подпоручик в кадетском корпусе за произношение похвальный лист имел. По-французски не хуже нашего говорит. Если сменит мундир на крестьянский кафтан – сойдет за сына местного мельника. Он и будет зубы заговаривать. Только погрязней лицо ему сделать.

– Вот и славно! – Поздеев хлопнул по колену. – Ефимка, принимай подпоручика в артель. Переодевайтесь живо, ребятки. Арбы уже за поворотом, сено свежее, духмяное, с горкой. Капрал и не учует, что под ним казаки затаились.

Через полчаса по пыльному подъезду к Чеве медленно потянулись три тяжелые арбы. Колеса жалобно ныли и скрипели, волы лениво переставляли копыта. На переднем возу, свесив ноги и лениво помахивая хворостиной, сидел Шестопалов в широкой соломенной шляпе. Рядом, в заношенном жилете, понуро шел Завражский, изображая смертную усталость. В самой крепости было по-прежнему тихо. Тяжелая кованая решетка – герса – была поднята лишь наполовину. Французский капрал, истый галл с лихо закрученными усами, лениво отлепился от притолоки и вышел навстречу, преграждая путь штыком фузеи.

– Halte-là! – звонко выкрикнул он, подозрительно оглядывая возы. – Où allez-vous, paysans? Qu’est-ce que c’est que ça? (Стой! Куда прёте, мужики? Что это такое?)

Завражский, не дожидаясь, пока арба замрет, затараторил на чистейшем парижском наречии, активно размахивая руками и мешая жалобы с проклятиями в адрес интендантов, которые «забыли оплатить прошлую поставку», но приказали везти свежее сено лично для лошадей господина коменданта.

Капрал опешил от такой беглой и дерзкой речи «деревенщины», его подозрительность сменилась замешательством. Он опустил фузею, вслушиваясь в знакомые с детства интонации, а Шестопалов тем временем перехватил в левую руку хворостину и положил правую на сено, в котором у него лежал взведенный пистоль.

Шестеро укрытых казаков затаили дыхание, сжимая в руках обнаженные сабли и пистоли. По периметру крепости, сливаясь с серыми камнями и кустами орешника, уже выползали на позиции лучшие полковые стрелки. Штуцерники, волонтёры особой команды и те егеря, что были искусны в точной стрельбе из гладкоствольных фузей, замерли, ловя в прорези прицелов каждую фигуру на куртинах. Их задача была предельно ясна: выбить любого, кто посмеет поднять ружьё или броситься к пушкам. Волкодавы Осокина в это время уже на четвереньках выползали из зарослей, замирая при каждом окрике у крепости. До ворот оставался один короткий бросок по открытому въезду.

В «зеленке» за поворотом дороги сдерживали коней три сотни самых ярых казачьих всадников, готовых по первому же сигналу ворваться в проём. Там же изготовились и две стрелковые роты – Максимова и Бегова, составив костяк группы захвата.

Подпоручик, продолжая возмущенно размахивать руками, сделал полшага назад, давая Шестопалову простор. Капрал, окончательно сбитый с толку напором «сына мельника», уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг Завражский резко обернулся и махнул рукой.

– Бей! – рявкнул Шестопалов, выхватывая пистоль, и оглушительно свистнул.

В ту же секунду сено на арбах вздыбилось. Шестеро казаков, словно черти из табакерки, вымахнули наружу. Сухо хлопнули выстрелы пистолей в упор – воротный караул, не успев даже охнуть, полетел на камни. Хорунжий, не тратя времени, в два прыжка оказался у рычага герсы, а казаки с обнаженными саблями уже врывались в проём воротной арки.

– Ура-а-а! – разорвал утреннюю тишину яростный крик сотен глоток. Из орешника, сверкая штыками, лавиной хлынули егеря Осокина.

На стенах Чевы началась паника: французские стрелки пытались высунуться из-за зубцов, но тут же падали, сраженные меткими пулями егерских штуцерников. Канонир у левой пушки, только потянувшийся к фитилю, рухнул навзничь с пробитой головой. По пыльному взвозу, выбивая искры из камней, уже неслись казачьи сотни, а следом за ними летели роты егерей. Чева, еще минуту назад сонная и мирная, превратилась в бурлящий котёл.

Воротный караул был выбит в первые же секунды: пистолетные выстрелы в упор и злые удары сабель не оставили французам никакого шанса. Пока Завражский с тремя казаками, прикрываясь выступами стен, вел беглую перестрелку с выбегающими во двор солдатами гарнизона, Шестопалов с остальными казаками из группы захвата бросился к стене арки. Там, в глубокой нише, крепился воротный механизм. Тяжелая чугунная цепь уходила вверх, к блокам. Хорунжий рванул стопорный рычаг, и четверо, навалившись всей массой на рукояти во́рота, начали с хрипом вращать вал.

– Навались, ребята! Дружней! – рычал Ефим, сам вцепившись в засаленное железо.

Скрежеща и высекая искры из пазов, кованая герса медленно, по дюйму, поползла вверх. В образовавшийся проём тут же проскользнули еще двое казаков, открыв огонь из подобранных фузей. Наконец, когда герса с грохотом зафиксировалась в верхнем положении, Шестопалов выскочил из арки и, сорвав шляпу, бешено замахал ею в сторону несущейся подмоги.

– Сюда, ребята! – взревел он. – Проход открыт!

В открытый зев ворот, оглашая своды гиканьем, влетели казачьи сотни Поздеева. Следом за ними в арочный проём ворвались егеря дозорной роты Осокина, а уж за ними, сверкая штыками, хлынули стрелковые роты Бегова и Максимова. Теперь это был уже не просто налет, а самый настоящий штурм. Конница пролетала двор насквозь, рубя замешкавшихся на ходу, а пехота, рассыпаясь по галереям и лестницам, прижимала французов к стенам. Грохот выстрелов и лязг стали заполнили всё пространство крепости.

Прошло менее четверти часа, и шум внутри Чевы пошел на убыль. Из задымленных казарм и конюшен казаки и егеря выводили защитников – бледных, с перекошенными от пережитого потрясения лицами. Солдаты-новобранцы из маршевой роты и пожилые инвалиды гарнизона испуганно жались к каменным стенам, поспешно складывая ружья в указанные места. Комендант вышел в центр двора. Руки его заметно дрожали, но он старался сохранять офицерскую выправку. Увидев русских генералов, въезжающих во двор, француз замер и, когда всадники осадили своих коней, обратился к Егорову с надломленной твердостью:

– Я шеф де батайон[12] де Вильнёв, комендант Чевы. Мы признаем поражение и передаем вам крепость, господин генерал. Но я прошу вас о милости, принятой между благородными противниками: оставьте моим офицерам их личное оружие. Это вопрос нашей чести.

Алексей спокойно выслушал коменданта. Его лицо, покрытое дорожной пылью, оставалось непроницаемым. Он посмотрел на майора сверху вниз, в его взгляде не было издевки – лишь суровая правда войны.

– О чести, господин майор, следовало помышлять до того, как крепость оказалась в наших руках, – негромко, но отчетливо произнес он. – Вы её не можете нам передать, потому как она уже взята штурмом. Сейчас же речь идет о безопасности уже моих солдат. Я не могу оставить оружие в руках тех людей, чей гарнизон только что был взят с боем.

Генерал перевел взгляд на стоявших в стороне французских офицеров и продолжил:

– Разоружиться немедленно. Всем. Шпаги, тесаки и личные пистоли сложить здесь, в общую кучу. Даю вам слово русского генерала: с пленными будут обращаться согласно военным обычаям, но никаких исключений для холодного или огнестрельного оружия я не допущу. Подполковник Хлебников, принимайте сдачу и следите за порядком!

Комендант, осознав, что решение русского генерала окончательное и обсуждению не подлежит, медленно склонил голову. С сухим звоном его шпага легла на брусчатку. Вслед за ней на камни посыпалось и остальное офицерское железо.

– Шестопалов! – подозвал хорунжего Поздеев. – Всех пленных отвести в нижние казармы. Нужно обеспечить людей провиантом и водой. Мы воюем с армией, а не с безоружными.

Егеря и казаки действовали без лишней суеты: четкими командами и жестами они направляли всех пленных к подвалам цитадели. А на стенах уже вовсю хозяйничали стрелковые роты, занимая позиции и готовя захваченные орудия к бою.

– Ну что, Алексей Петрович, дело сделано, – Поздеев снял папаху и вытер лоб рукавом. – Засов на Апеннинах заперт.