Марш к Турину стал для русских полков и всей союзной армии настоящим испытанием. Жара в Пьемонте стояла немилосердная: пыль, поднятая тысячами подошв, забивала ноздри, а солнце словно стремилось расплавить приборный металл мундиров. Александр Васильевич Суворов, по своему обыкновению, то трясся в старой, неуклюжей карете, купленной у казаков, то вдруг пересаживался на малорослую казачью лошадку. Австрийские офицеры в своих напудренных париках только диву давались, глядя на этот странный поезд: впереди за кучера – какой-то крестьянин, на запятках кареты торчит кривой повар Мишка, а сам фельдмаршал то и дело уезжает далеко вперед. Он мог внезапно слезть с коня, завалиться в тени придорожного платана и смотреть, как мимо, словно река, текут его полки. А потом – хоп! – и вот он уже перескакивает через придорожный ров, втискивается в колонну пехоты и начинает балагурить: «Тяжело в учении, легко в походе! Мало каши ели? Ступай веселей, ребятушки, Турин за горой!»

К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю.

Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени.

Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов.

– Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей.

17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!».

Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу.

– Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются!

В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика[10].

Грохот недавнего боя и яростная перестрелка у цитадели остались позади, сменившись праздничным гулом освобожденного города. В одном из просторных садов близ набережной, под сенью старых каштанов, рота Бегова наконец-то дождалась своей «виктории».

– Накатывай, ребята! – зычно скомандовал фельдфебель Милушкин, придерживая тяжелую ендову с казенным вином. – Сам Александр Васильевич за Турин кажному по большой чарке выставил, да наш Алексей Петрович от полковых щедрот ещё добавил. Пей, заслужили!

Егеря, сбросив запыленные кафтаны и оставшись в исподних рубахах, расположились прямо на траве. У костра, над которым уже закипал огромный медный котел с говядиной и чесноком, по-хозяйски устроился Южаков. Он неспешно точил нож о брусок, поглядывая на бурлящее мясное варево.

– Ну что, братцы, – подал голос Дорофеев, бережно принимая чарку из рук фельдфебеля, – дошли-таки, отдых. А помните, как на марше жарило? А как на стене припекло? Думал, там и останемся наверху. А Ваня-то, Ваня! Как жахнул своей «чугункой» в башню, так у меня до сих пор в ушах звон, будто в соборе на Пасху!

– Да уж, Южак парень не промах, – хохотнул Лыков, утирая усы ладонью. – Только камни уж больно сильно сыпались, я едва успел свою фузею полой прикрыть. Гляди, Ванюш, у тебя на рукаве дыра – никак, француз зацепил?

– Не француз, а кирпич туринский, – буркнул Южаков, не отрываясь от дела. – Когда от цитадели отходили, ядро в стену бахнуло, ну и осекло. Ничего, потом заштопаю. Чай, не на параде в Гатчине, похожу пока.

Раненый Ткачёв сидел чуть в стороне, привалившись спиной к корявому стволу каштана. Нога его, туго перебинтованная чистым холстом, покоилась на охапке свежего сена. Лубин сидел рядом, протягивая товарищу сухарь, смоченный в вине.

– Ешь, Ткач, нагуливай плоть, – добродушно ворчал Егор. – Лекарь Кочкин сказал, за неделю у нас всё затянется, коли кость не задело. Будем еще по прошпекту Невскому форсить, как хваты егерские!

– Будем, – улыбнулся Ткачёв, вдыхая аромат похлебки. – Только бы до Петербурга дойти, а там пущай хоть в отставку.

– Какая отставка?! – рявкнул Милушкин, проходя мимо с ендовой. – Мы еще Моро за хвост не поймали! Пейте, робята, да в котле глядите не сожгите. Наш-то Ляксей Петрович велел завтра к утру всем как стеклышко быть – в собор на молебен пойдем, при всем параде!

– Ох, матушки, – простонал Филимон, вытряхивая из сапога набившийся песок. – Опять пуговицы драить… Нешто нельзя в походном виде?

– В походном ты перед девками на сеновале стоять будешь, – отрезал подошедший Горшков. – А перед Господом и Суворовым надо чистым блестеть!

– Перед девками лучше в исподнем, – пробормотал Филя и, увидев кулак ефрейтора, прикусил язык.

В саду становилось всё теплее от огня и доброго вина. Егеря пересмеивались, вспоминая, как Калюкин в башне от порохового дыма чихал громче выстрела и как Лыков драчливого француза за шиворот из окна выставил. Соседний сад, где гулял эскадрон Воронцова, тоже гудел голосами и ржанием коней, и иногда через ограду летели шутливые ругательства – кавалеристы с пехотой привычно рядились. Теперь спор шёл – кто Турин «правильнее» брал, а кто Виктора лучше громил.

Над столицей Пьемонта плыл густой аромат майской ночи, смешанный с запахом солдатских портянок и варева. Праздничные огни на палаццо отражались в темных водах По, а за каштанами роты Бегова начиналась новая страница истории – большая, громкая и победная.

Южаков уже вовсю орудовал большой деревянной ложкой, пробуя варево, когда у садовой калитки послышались шаги и негромкое звяканье шпор. Из тени каштанов к костру вышел генерал Егоров. Он был без парадного мундира, в простом походном сюртуке, запыленном и расстегнутом у горла.

Егеря, завидев командира, разом зашевелились, загремели котелками, пытаясь вскочить.

– Сидите, сидите, орлы! – Алексей мягко, но властно махнул рукой. – Не на плацу. Отдыхайте, ребята, заслужили.

– Ваше превосходительство, присаживайтесь к нашему костру! – вежливо, с поклоном обратился фельдфебель Милушкин, освобождая генералу место на трофейном французском барабане. – Душенина телячья как раз упрела, с чесночком, по-нашему. Не побрезгуйте, батюшка, солдатским угощением.

Егоров не заставил себя долго ждать. Он присел на барабан, принял из рук Дорофеева чистую деревянную миску и, обжигаясь, зачерпнул густого варева. Егеря замерли, глядя, как генерал с аппетитом, причмокивая, ест их еду.

– Добро, Ванюша, – кивнул Алексей Петрович, вытирая губы. – Хороший из тебя готовщик. Дома так скусно не кормили. Спасибо, ребята. За стену, за город… за всё спасибо.

– Да полно вам, Алексей Петрович, – прогудел Лошкарёв, присаживаясь рядом. – Мы же за своё стоим. Вы нам честь егерскую, гвардейскую вернули, – он махнул волчьим хвостом. – Суворов – веру в викторию, так чего ж нам не воевать?

В этот момент из соседнего сада, где расположилась рота Тарасова, донеслись протяжные звуки песни. Кто-то затянул «Вспомним, братцы, мы, славяне…», и десятки голосов подхватили мотив, выводя его высоко и печально.

Егеря Бегова переглянулись и спрятали улыбки.

– Слышь, – шепнул Калюкин Елизар, толкая в бок Филимона. – Эко ж тарасовские завели. Опять за душу тянут, как на поминках. Видать, винишко на них так действует – сразу в тоску кидает.

– Пускай поют, – отозвался, услышав, Егоров. – Песня – она как молитва, у каждого своя. Тарасовские – народ душевный, им без лёгкой грусти воевать скучно. А вы же, беговские, вы у меня кремень. Тихие, да злые в деле. Каждому своё.

Алексей Петрович принял поднесенную Милушкиным чарку, пригубил и передал её по кругу.

– Отдыхайте сегодня. Завтра – молебен, а там, как Суворов скажет. Француз от Турина побежал ходко, может, прикажут пятки ему прижечь, пока не опомнился.

Генерал поднялся, по-отечески положив руку на плечо раненому Ткачёву. Взъерошил волосы на голове Лубину.

– Поправляйтесь, братцы, по Невскому еще вместе пройдём в парадной коробке.

Он ушел так же тихо, как и появился, растворившись в тени каштанов. А в саду еще долго горел костер, и егеря сидели в молчаливом согласии, слушая далекую песню тарасовцев и глядя на звезды, которые в эту ночь светили над Пьемонтом по-особенному ярко.

Ночь в Турине не принесла сна высшему командованию. В просторной зале палаццо, освещенной пучками восковых свечей, царило тяжелое, напряженное молчание. На огромном дубовом столе была расстелена карта Северной Италии, придавленная по углам тяжелыми бронзовыми подсвечниками. Вокруг стола сгрудились генералы союзной армии. Багратион, потомок грузинских царей, стоял чуть поодаль, нервно теребя темляк сабли. Егоров, разглядывая присутствующих, выглядел спокойным. Рядом с ним переступал с ноги на ногу командир казаков – атаман Денисов, чуть дальше стояли ещё три русских генерала. Напротив, в напудренных париках и ослепительно белых мундирах, застыли австрийцы: Мелас, Бельгард и Кейм.

Все взгляды приглашённых на совет были прикованы к седому старику в одной белой рубашке и кюлотах, который стремительно прохаживался вдоль стола. Суворову.

Главнокомандующий внезапно замер и ткнул сухим пальцем в длинный изгиб реки.

– Господа! – Голос фельдмаршала прозвучал резко, как щелчок кнута. – Имея протяженный фронт по реке По, – он энергично провел рукой с запада на восток, – мы с вами завязли. Глядите: Алессандрия в осаде, Миланская крепость и Мантуя в осаде, Тортона тоже окружена войсками. Теперь еще и Туринская цитадель у нас под носом заперлась.

Он обернулся к австрийцам, и его глаза сверкнули недобрым огнем.

– Половина нашей армии стоит в осадах! Это скверно! Слышите? Скверно! Бить врага нужно кулаком! – Суворов с силой сжал костлявую руку в кулак и ударил им по столу так, что звякнули приборы. – Венский же двор заставляет нас распыляться! – Он поднял руку перед лицом генерала Меласа, широко расставив пальцы: – Вот ваша стратегия, милостивый сударь! Растопыренная ладонь! Пять пальцев и все в разные стороны! Ни одного просто так без одобрения Тугута[11] не сожмешь. А неприятель?

Александр Васильевич склонился над картой, его палец быстро зачертил линии.

– Неприятель имеет три силы. Генерал Моро отступил к Лигурии. Макдона́льд со своей армией марширует из Неаполя на север. А в Альпах, – он ткнул в горные хребты, – в Альпах засел Массена со своей Гельветической армией. Что мы видим?

Суворов широким жестом изобразил на карте огромную фигуру с вершиной в Швейцарских Альпах и основанием в Апеннинах.

– Треугольник, господа! Острый угол сверху, широкое дно снизу. Все три вражеские армии до сего момента раздельные. И в этом их слабость! Но и наша слабость в том же! Мы заняты бесплодными осадами крепостей, пока люди нужны в поле. Стоит французам объединиться – и всякое равновесие тут же падет. Мы окажемся в мешке!

Суворов выпрямился, обвел присутствующих горящим взглядом и, чеканя каждое слово, произнес:

– Самое первое – ни в коем случае не дать слиться Макдональду и Моро! Разбить их по частям! Разрезать этот треугольник пополам! Не пустить неаполитанскую армию к долинам реки По!

В тусклом свете свечей лицо фельдмаршала казалось высеченным из камня. Он резко взмахнул рукой, будто отсекая лишнее.

– Милан наш! – выкрикнул он, и голос его эхом ушел под своды залы. – Ломбардия очищена, а скоро падёт и Туринская цитадель. Ключи от Пьемонта у нас в кармане. Но что толку в ключах, господа, когда двери со всех сторон подпирают?!

Он снова склонился над столом. Его сухой палец хищно заскользил по Апеннинскому хребту, вычерчивая маршруты врага.

– Глядите сюда! – Фельдмаршал ткнул в район Генуи. – Моро скоро засядет в лигурийских скалах. Он затянет раны после Адды, ведь он окончательно не разбит! А с юго-востока, от самого Неаполя, движется на север Макдональд. Тридцать пять тысяч отборных штыков! Он рвется к Римини, он хочет пробить дорогу в речную долину. И что мы видим? Половина нашей армии топчется под стенами Алессандрии, Мантуи и этой треклятой цитадели. Осады – это бесплодное занятие для тех, кто боится поля!

Суворов с силой сжал костлявые пальцы в кулак и нанес короткий, злой удар по карте – туда, где дороги из Неаполя и Генуи сходились к северу у речного русла.

– Повторюсь: бить нужно собранным кулаком! Первое и самое важное – не дать Макдональду соединиться с Моро! Разрезать их пополам, пока они в пути. Встретить неаполитанскую армию на марше и разбить её в прах. А потом – взяться за Моро! Скорость, господа! Глазомер, быстрота и натиск! Ноги кормят штык!

Мелас в своем ослепительно белом, отделанном золотом австрийском мундире натужно кашлянул и заговорил, пытаясь напомнить о важности удержания завоеванных крепостей. Но Суворов, не дослушав, яростно отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

– Крепости – это камни! – отрезал фельдмаршал. – Живая сила врага – вот наша цель! Не будет живой силы в поле – и крепости сами падут к нашим ногам!

Главнокомандующий снова склонился над картой, прищурив один глаз, словно высматривая врага сквозь прорезь прицела.

– Горы! – Он с силой ткнул костлявым пальцем в Апеннинский хребет, где бумага была уже затерта до дыр. – Горы не глухой забор, в них всегда есть калитки. Перевалы! Кто держит перевалы, тот держит Моро за горло. Алексей Петрович, гляди сюда!

Егоров послушно склонился над столом, следя взглядом за движением руки фельдмаршала. Палец Суворова замер на крохотном значке, обозначающем населённый пункт.

– Крепость Чева, – произнёс Суворов, и глаза его азартно блеснули. – Она запирает выход в долину Танаро. Если мы там засядем, Моро из своих лигурийских скал и носа не высунет. Не сможет он быстро пойти на соединение с Макдональдом, имея перед собой твой полк, закрывающий перевалы. Время, мы заберём у него самое главное – время! Понимаешь, генерал?

– Понимаю, Александр Васильевич, – глухо отозвался Егоров, вглядываясь в хитросплетение горных троп. – Запереть французов в горах, отрезать от равнины.

– Верно! – Суворов азартно потер руки, едва не задев подсвечник. – Но одних твоих егерей мало, а дать больше войск не могу, если только казачий полк. Там в горах народ злой, французом до печёнок обиженный. Инсургенты! Патриоты! Бывшие гвардейцы италийских княжеств. Вооружай их, Алексей Петрович. Дай им ружья из трофейных, дай пороху. Пусть за каждым камнем француза ждет пуля. Местный житель – он каждый куст знает, он нам и разведка, и заслон. Опирайся на них, они – наша сила!

Тут генерал Мелас, чей расшитый золотом мундир сиял в пламени свечей, не выдержал. Он выпрямился во весь рост, и лицо его выразило крайнюю степень аристократического возмущения.

– Позвольте, господин фельдмаршал! – Голос австрийца дрожал от негодования. – Гофкригсрат категорически против вооружения черни! Это безумие – раздавать ружья мужикам. Сегодня они стреляют во французов, а завтра?! Регулярная армия не может мараться союзом с бунтовщиками. Это против всех правил и приличий войны!

Суворов обернулся к нему так резко, что Мелас невольно отшатнулся.

– Правила?! Приличия?! – прошипел Суворов, нависая над картой. – Ваши правила велят нам стоять под стенами и ждать, пока нас в кольцо возьмут?! Мои же правила – бить врага везде, где он дышит! Если мужик берет вилы, чтоб воевать за свой дом, – он мне первый союзник. Егоров! Не слушай венских канцелярий. Иди на юг, к Чеве. Занимай перевалы, бери инсургентов под руку. Пусть Моро в этих скалах задохнется! Две недели, Алексей, всего две недели! И нам этого хватит – Моро не поспеет к Массене. А потом уж на марш и к основному войску, инсургенты и сами замедлят французов.

Австриец открыл было рот, чтобы сослаться на высочайшие инструкции из Вены, но Суворов уже не слушал. Он размашисто, едва не прорвав пером бумагу, начертал приказ.

– Ступай, Алексей Петрович. Твоя задача – Апеннины. Запри эти двери на засов. А мы с Петром Ивановичем и прочими верными генералами пойдем наблюдать Макдональда в поле. С богом!

Утро 18 мая в Турине выдалось тихим. В соборах еще плыл дым ладана после праздничного молебна, а по улицам гуляли нарядные горожане. Туринцы подносили солдатам вино и сладости, а русские солдаты, заслужившие отдых в городских боях, лениво щурились на солнце, расположившись на площадях после заутренней службы. Но в расположении полка Егорова никакой благости уже не было – там кипела работа. Пока остальная армия отсыпалась и отдыхала, егеря уже укладывали свои заплечные мешки и проверяли оружие.

– Куда ж нас опять? – ворчал Филимон, уминая в холщовый мешок лишний десяток сухарей. – Не дали городом полюбоваться, ишь, засуетились.

– Молчи, Филька, – отрезал Горшков, туго стягивая завязки. – Слыхал, что в арсенале взяли? Тридцать тысяч ружей французишки бросили, и пушек тьма! Коль столько ружей грузим с порохом, значит, дело серьезное. Не для парада нас с таким добром в горы тянут.

В тыловой части полка суетились интендантские. Самый старший, Александр Павлович Рогозин, сверяясь с ведомостями, покрикивал на подчиненных. Провиантмейстеры, ездовые и писари сбились с ног, принимая из главного штаба три сотни вьючных лошадей. Животных грузили плотно: крепили на них ящики с французскими ружьями, мешки с порохом, тюки с сухарями.

– Прохоров! – гремел Рогозин. – Укладывай плотнее! Пять пудов на коня, не больше, нам по кручам лезть. Каждое ружье на счету, инсургентам это добро везем!

Казачий полк генерал-майора Поздеева уже выстроился у южной заставы. Казаки, попыхивая трубками, ждали сигнала. Егоров, верхом на своем гнедом, выехал к голове колонны, где командир отдавал последние указания сотникам.

– Ну что, Григорий Михайлович, – Алексей поравнялся с казачьим генералом, – путь неблизкий. К вечеру горы синеть начнут. Твоя задача – идти впереди. Хватай любого, кто из Чевы высунется или туда пойдёт. Мне нужно доподлинно знать, сколько там в гарнизоне сидит, а может, и о главных силах Моро весть будет.

– Не беспокойся, Алексей Петрович, – спокойно ответил Поздеев, поправляя вальтрап. – Мои ребята каждый куст на пути обнюхают. Коли засада или дозор – узнаешь раньше, чем пыль уляжется. В горах налегке сподручнее, так что без вьюков пойдём, это вот вам непросто придется всё везти. Ладно, пошли мы. С богом!

Григорий Михайлович коротко кивнул, взмахнул рукой, и казачий полк слитным топотом ушел на юг. Вслед за ним, под позвякивание конской упряжи, начал выходить конно-егерский эскадрон Воронцова. Андрей коротко козырнул Егорову – его дозорным предстояло идти вторым эшелоном, связывая казачью разведку с основной колонной.

К вечеру, когда жара спала, двинулась и пехота. Повозки скрипели под весом трофеев, вьючные лошади мерно цокали копытами по камням. Полк Егорова выходил из Турина тяжелым, уверенным шагом.

– Гляди, ребята, – шепнул Дорофеев, поправляя лямки заплечного мешка и оглядываясь на затихающий город. – Другие гуляют, а мы опять в дорогу. Но, видать, оно того стоит, раз Суворов нас первых послал.

Первую ночь полк шел без остановки, выигрывая время у зноя. Весь следующий день егеря провели на равнине, укрываясь от палящего солнца в редких рощах и грамотно распределяя силы. Только когда жара спала, Егоров снова поднял роты. Пройдя поворот на Альбу, к середине второй ночи колонна наконец достигла предгорий.

Здесь воздух сразу изменился: потянуло резкой, бодрящей прохладой. Под утро, когда небо начало наливаться тяжелой синевой, генерал разрешил привал.

Вдоль дороги замигали огоньки бивуачных костров. Егеря споро принялись за дело – в котелках закипела вода, и по лагерю поплыл дух походной еды. Готовили привычный «толкан»: в крутой кипяток засыпали обжаренную ячменную муку, туда же бросали мелко крошенное сушеное мясо. Варево быстро густело, становилось сытным и духовитым. Ели вприкуску с сухарями, запивая горячим травяным взваром.

В сером, синеватом рассвете впереди, за белёсой пеленой тумана, проступала исполинская громада Апеннин. Горные хребты в этот час казались иссиня-черными.

– Гляди, ребята, – негромко произнёс Квашнин, кутаясь в поношенный кафтан и ежась от утренника. – Неужто нам по самым верхам лезть? Там, поди, и облака под ногами будут. Боязно.

– Бойся не бойся, а горы – они и есть горы, – отозвался ефрейтор Чижов, прихлебывая из кружки. – Это тебе, Панкратка, не по равнине шагать. Тут ноги крепкие нужны. То ли еще будет, когда в скальные теснины зайдем. Там эхо такое, что каждый чих за версту слыхать. А громко крикнешь – обвалом накроет.

– Да ну тебя, Карпух! – отмахнулся ветеран Гнездилов. – Пугаешь молодых. Главное, чтоб француза там поменьше было, а то встретят нас из-за каждого камня. Вот где маята-то – из-за них выковыривать. Вспомни сам Персидский поход.

Три часа сна пролетели как минута. Резкий сигнал горна и сухая дробь барабанов подняли роты, когда солнце еще не показалось из-за гор. Егеря вскакивали и подхватывали свои заплечные мешки, стряхивая остатки сна. Колонна снова начала вытягиваться на дороге и пошла ускоренным шагом. Первой, рассыпав строй в гибкую цепь, вперед устремилась дозорная рота Осокина. Разведчики-егеря двигались легко, бесшумно, то и дело растворяясь в придорожных зарослях. Следом пошли стрелковые роты батальона Скобелева, а в самом центре, под охраной, заскрипел по начавшемуся подъему обоз с трофейным оружием.

Алексей верхом на гнедом смотрел, как его полк уходит в горы. Впереди была Чева.