Когда последние солдаты спустились с перевала Паникс в долину Переднего Рейна, армия, измученная, оборванная, но не сломленная, получила наконец передышку. Австрийский генерал Линкен, стоявший со своим корпусом у города Кура, выслал навстречу русским обозы с хлебом, мясом и фуражом.

Алексей, сидя у костра своего шатра, смотрел, как его егеря греются, сушат промокшие шинели, перебирают последние патроны.

Квашин, скинув сапоги, вытянул ноги к огню.

– Эх, ляпота, – произнёс он, блаженно щурясь. – Теперь бы до дому, а там и вовсе хорошо будет. В казарму свою хочу, к печке спиной прижаться, и чтобы запах ваксы от чищеных сапог в нос.

– До дому ещё дойти надо, – заметил Гнездилов. – Вона, сколько вёрст впереди.

– Дойдём, – отозвался Демьян. – Теперь-то уж точно дойдём, чай, не погонят более в горы. Хва-атит.

В те дни армия находилась в полной неизвестности относительно дальнейших планов государя. В штабах шептались: австрийцы, несмотря на все заверения, не собираются продолжать совместные действия, эрцгерцог Карл отвёл свои войска к Рейну, оставив русских одних в горах. Сведения эти, скудные и противоречивые, приходили вместе с курьерами из Вены и Петербурга, и никакой определённости не было. В первых числах октября Суворов собрал военный совет. Обстановка в районе Альп складывалась тяжёлая: французы, оправившись от удара в Мутенской долине, снова стягивали силы к Гларусу. Австрийцы, на которых так надеялись русские, снова урезали провиант, обещая давать его, только если армия Суворова начнёт боевые действия.

Седьмого октября Александр Васильевич собрал военный совет. Генералы, приглашённые в просторную крестьянскую избу на окраине Кура, сидели у стен молча, глядя, как фельдмаршал энергично, несмотря на свой возраст, расхаживает по комнате.

– Господа, – произнёс он, окидывая взглядом лежавшую на столе карту. – Положение наше известно. Эрцгерцог Карл, вместо обещанного содействия, увёл свои войска к Рейну. Корпус генерала Римского-Корсакова разбит под Цюрихом и отошёл далеко на восток в Баварию. Австрийцы, обещая помощь, урезают провиант, обещая его в обмен на согласие продолжить войну.

Он помолчал, обводя взглядом притихших командиров. Розенберг, сидевший рядом с Егоровым, хмуро усмехнулся. Багратион сжал эфес сабли и еле слышно выругался.

– Многократные уведомления, – продолжал Суворов, и голос его зазвучал жёстко, – подтвердили одно: эрцгерцог во всём откажет, как то и прежде чинил. Посему, господа, теряем мы всякую надежду на содействие союзников.

Он выпрямился, положил руку на карту.

– Кроме предательства, ни на какую помощь от цесарцев нам нет надежды.

– Что ж, ваше высокопревосходительство, – подал голос Дерфельден, – одни, выходит, мы тут?

– Одни, – подтвердил Суворов. – А посему наступательную операцию повелеваю более не производить. Войскам нашим надлежит тоже отойти на правый берег Рейна, привести себя в порядок и ждать дальнейших повелений государя.

Он посмотрел на карту, провёл пальцем по извилистой линии, обозначающей горный хребет, который они только что пересекли.

– В Италию и Швейцарию, господа, мы пришли спасать союзников, – произнёс он негромко. – Теперь будем спасать своих. Своих людей и свою честь.

Он поднял голову.

– Готовьтесь, господа. Через день выходим на восток.

Армия, оставив Швейцарию, двинулась к Боденскому озеру, где присоединила к себе остатки корпуса Римского-Корсакова, а оттуда – в долину Верхнего Рейна, предполагая расположиться на зимних квартирах. Вскоре после того, как войска разместились в окрестностях Аугсбурга, пришло известие, которое облетело полки со скоростью ветра: император Павел I, восхищённый беспримерным переходом через Альпы, пожаловал Суворову высшее воинское звание – генералиссимуса всех российских войск. Случилось это 28 октября 1799 года. В указе, подписанном в Гатчине, говорилось: «Побеждая повсюду и во всю жизнь вашу врагов Отечества, недоставало вам одного рода славы – преодолеть и самую природу; но вы и над нею одержали ныне верх. Ныне награждаю вас по мере признательности моей и, ставя на высший степень чести и геройству предоставляемый, уверен, что возвожу на него первого полководца нашего и всех веков».

В России до этого было лишь три генералиссимуса: Алексей Семёнович Шеин, получивший это звание от Петра I в 1696 году, Александр Меншиков в 1727 году (удостоен чина при юном императоре Петре II, но вскоре лишен всех званий и сослан в Сибирь), и принц Антон Ульрих Брауншвейгский – в 1740-м (принц, отец императора-младенца Иоанна Антоновича. Чин был скорее политическим жестом; после переворота Елизаветы Петровны был его лишен). Но в отличие от них Суворов заслужил своё звание не положением при дворе, а боевыми подвигами.

Император, передавая рескрипт для вручения графу Ростопчину, произнёс: «Другому этой награды было бы много, Суворову мало: ему быть ангелом».

В штабной палатке, где собрались офицеры, Суворов прочитал указ негромко, почти буднично, но когда закончил, голос его дрогнул. Генералы молчали, и только потом, словно очнувшись, разом заговорили, зашумели.

– Ваше высокопревосходительство, какая честь, какая награда! – начал было Милорадович, но Суворов перебил его:

– Не мне одному – всем, кто в горах был! Без вас, господа, ничего бы не вышло.

Он обвёл взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом: на Розенберге, на Милорадовиче, на Ребиндере и Денисове, на Поздееве и Егорове, на всей дюжине соратников.

– А совсем скоро, господа, – произнёс он с улыбкой, – поглядим, кого ещё милостивый государь жалует. В те же дни вышел ещё и другой указ о награждении всех, отличившихся в Швейцарском походе. Нижним чинам, проявившим беспримерную доблесть, жалуются серебряные «аннинские» медали на красной ленте. Унтер-офицеры из дворянского сословия, сиречь юнкера в кавалерии и подпрапорщики в пехоте, производятся в офицеры. Обер-офицеры получают милостью государя ордена Святой Анны на эфес шпаги, а согласно отдельным спискам – и Кавалерийские кресты Ордена Святого Иоанна Иерусалимского (третья степень). Штаб-офицеры получают «Анну» на шейной ленте, а несколько человек удостаиваются Командорского креста (вторая степень). По вам, господа, есть тоже отдельный список, который зачитают перед войсками. Ни один полковой командир без монаршей милости не остался. Готовьте войска к торжественному построению.

Теперь наград было гораздо больше, чем в Итальянской кампании, а именные списки были длиннее. Полки стояли в Швабии, где армия расположилась на зимних квартирах.

В середине ноября, когда солдаты уже успели отогреться, починить обмундирование и привести в порядок амуницию и оружие, по лагерю разнеслась весть: из Петербурга прибыл фельдъегерь с высочайше заверенными списками к указу о награждении армии. Суворов приказал всем полкам, стоявшим в окрестностях швабского Аугсбурга, строиться на огромном поле за городом.

Утро выдалось ясным и морозным. Солнце, едва поднявшись над лесистыми холмами, залило заснеженное поле холодным, ярким светом. Полки выстраивались в длинные шеренги, сверкая начищенными пуговицами на шинелях, пряжками ремней и стволами ружей. В центре, на небольшом возвышении, стоял Суворов в полном парадном мундире. Рядом с ним столпились не приписанные к полкам генералы и штабная свита.

Алексей, стоявший во главе своего полка, видел, как Александр Васильевич, несмотря на усталость, которая всё никак не отпускала его после перехода, держится прямо, с той особенной, пружинистой выправкой, которая не оставляла его даже в самые тяжёлые дни.

Адъютант, штабс-капитан Ставраков, стоявший подле генералиссимуса с большим свитком в руках, шагнул вперёд и громким, зычным голосом начал зачитывать указ.

– Именем его императорского величества, государя Павла Петровича, самодержца всероссийского, объявляется высочайшая монаршая благодарность всем чинам, участвовавшим в Итальянском и Швейцарском походах!

Строй грянул «ура», но адъютант поднял руку, призывая к тишине.

– Наипаче же отмечаются, – продолжал он, – войска, кои под началом генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымникского явили примеры мужества и храбрости, достойные подражания… – Он перечислял полки, и при каждом названии солдаты взрывались радостным кличем.

Адъютант выждал, пока стихнет шум, и продолжил:

– За отличное мужество и храбрость, проявленные в сражении при Мутенской долине и при переходе через перевал Паникс, жалуется:

– Генерал от инфантерии Розенберг Андрей Григорьевич – орденом Святого Андрея Первозванного.

– Князь Пётр Иванович Багратион – алмазными знаками к ордену Святого Александра Невского.

– Генерал-майор Милорадович Михаил Андреевич – орденом Святого Александра Невского.

– Генерал-майор Егоров Алексей Петрович – алмазными знаками к ордену Святого Александра Невского.

– Генерал-майор Каменский Николай Михайлович – Командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского…

Зачитывались фамилии генералов, затем пошёл список штаб-офицеров, начиная с полковников. Нет-нет да в нём мелькала знакомая фамилия:

– Полковник Милорадович Живан Николаевич – Командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

– Подполковник Гусев Сергей Владимирович – орденом Святой Анны 2-й степени.

– Подполковник Хлебников Вячеслав Николаевич – орденом Святой Анны 2-й степени… Скобелев – Кавалерский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского…

Дементьев, Рогозин, Воронцов – практически каждый офицер из лейб-гвардии егерского полка нашёл в сим длинном списке свою фамилию.

– За взятие французского знамени в сражении при Нови, – читал далее адъютант, – подпоручику Низовского мушкетерского полка Егорову Илье Алексеевичу жалуется орден Святой Анны 3-й степени. За отличие в Швейцарском походе – Кавалерский крест ордена Святого Иерусалимского, с производством в чин поручика.

– Ура-а! – Справа, где стояли мушкетёры, послышался хор голосов.

Когда закончился офицерский список, адъютант повернулся к Суворову.

– По нижним чинам – списки раздать полковым командирам, – произнёс тот. – Пусть зачитывают перед строем, а солдаты знают, что государь и их не забыл.

Алексей, выйдя из строя, получил свой свиток, и уже через несколько минут над полем гремел, перекликая голоса соседних полковых командиров, его голос.

В этом списке значились имена многих, кто был рядом с ним ещё с турецкой войны. Нашлось место и для молодых егерей.

– …Никитин Кузьма, – долетел голос командира до замершего в строю отделения.

– О-о-о, Кузьке медалию дали! – послышались радостные возгласы. – За дело! Молодец! Заслужил!

– Да как же?! Да я же… Чего же?! – забормотал тот.

– Молодец, молодец! – хлопнул его по плечу Лыков. – Подполковника целого спас в долине, не шутка, заслужил!

– Молодец, – кивнул стоящий в первой шеренге Горшков. – Теперь тебя, Кузьма, и пороть не положено. Хм, однако, гляди-ка, у нас в артели-то братцы теперь только двое без аннинской медали. Ох как кучно-то! Не пожалел наград государь…

– Заслужил, – покосился стоящий рядом с Кузьмой Южаков. – Всё, паря, не молодой ты теперь, а почитай, ровня всем. Можешь и хвост волчий на каску нашивать.

– Э-эх, видел бы ба-атя, – протянул тот, краснея. – Ни за что бы не поверил. А уж если б Анютка углядела, ох!..

– …Отдельным списком награждаются стрелки вольного отряда, принявшие участие в кампании, – продолжал зачитывать бумагу генерал. – Пяткин Игнат Пахомович, Шишкин Терентий Егорович, Жалейкин Василий Иванович, Луковкин Иван Нилович, Травкин Кузьма Иванович… – Прозвучало десять фамилий. – Каждому высочайше пожалован орден Святой Анны третьей степени. Дубков Иван, Ковалёв Иван – высочайше пожалованы медали ордена Святой Анны, с премиальными в сто рублей. Милостью государя императора Павла Первого все награждённые стрелки вольного отряда, получившие орден Святой Анны, восстанавливаются на службе в лейб-гвардии егерском полку с присвоением чина на одну ступень выше того, что был прежде.

– Братцы, ура! – выкрикнул в восторге Луковкин. – Мы снова на службе! Ура!

– Ура! – поддержав своих стрелков, грянул весь полк.

Затихли полковые командиры, выкрикивавшие имена своих награждённых. Лейб-гвардейцы продолжали радостно реветь.

– Тихо, тихо, Семён! – остановил кинувшегося было к ним адъютанта Суворов. – Чай, заслужили, пусть радуются.

– Родная ты моя, – Пяткин поцеловал пошарпанный камнями ствол четырёхлинейки. – Спасибо тебе, ни разу не подвела.

Церемония закончилась. Полки, гремя барабанами, расходились по местам постоя. Генералиссимус, поздравив войска, в тот же день уехал в Прагу.

Егоров, дождавшись, когда стихнет суета, нашёл ту улицу, где квартировался Низовский мушкетёрский.

В доме, где шумели офицеры за столом, сидел Илья, разглядывая блестящий красно-золотой крестик.

– Смирно! – рявкнул, вскакивая при виде генерала, капитан. – Ваше превосходительство, вторая рота первого батальона Низовского полка!.. – зачастил он доклад.

– Вольно, капитан, вольно, – остановил его Алексей. – Я приватно, по личному сюда. Сына хочу поздравить. Ты уж извини, что всполошил, сейчас уйду.

– Ваше превосходительство, да вы что?! Да нам за честь! – воскликнул тот. – Ваше превосходительство, ну хоть на немного задержитесь! Ну разделите нашу радость! У нас тут половина с наградами и новыми чинами! Ильюха! Ну!

– Пап, ну правда, останься, а? – попросил тот, сияя. – Ну хоть на немного, а? Ребята просят.

* * *

В конце ноября, когда армия уже готовилась к долгому пути на восток, в лагерь приехал курьер из Богемии, где в данный момент пребывал генералиссимус. Вместе с обширной почтой было и письмо, адресованное лично генерал-майору Егорову. Алексей, вскрыв его, увидел знакомый «летящий» почерк.

«Любезный Алексей Петрович, – читал он, – ещё раз поздравляю тебя с высочайшими наградами. Государь жалует, значит, заслужил, а всякие грозы рано или поздно проходят. Алмазы к Александру Невскому – награда редкая, носи с гордостью. И сына своего от моего имени поздравь. Молодец, орёл. Помню его со знаменем под Нови. Скажи, что я им доволен. А мы теперь домой собираемся. Готовь полк к тому, чтобы представить его пред монаршие очи в лучшем виде. Государя не гневи, сам знаешь, чего он не любит. Порадуй, а уж он зла на тебя не держит. За то и на новый генеральский патент царская подпись легко ляжет. Устал я, Алексей Петрович, ох устал. Но ничего, прорвёмся.

Суворов».

Алексей перечитал письмо дважды, потом положил на стол. «Устал», – повторил он про себя.

В те же дни великий князь Константин Павлович, которому едва минуло двадцать лет, готовился к отъезду. Участие в Итальянском и Швейцарском походах, где он, по словам Суворова, «обретался при передовых войсках и мужеством своим поощрял к победе», сделало его героем в глазах армии. К этому времени он уже был удостоен высших награда империи и многих иностранных. Император Павел, довольный поведением сына, указом от 28 октября пожаловал ему титул цесаревича – звание, которое по закону мог носить только наследник престола. Константин, однако, вовсе не кичился наградами. В походе он старался держаться просто, не требуя для себя особых привилегий, и солдаты, видевшие его в бою, платили ему уважением. Часто, когда армия располагалась на привал, великий князь по примеру великого полководца подходил к кострам, садился на землю рядом с нижними чинами, расспрашивал о походах, о сражениях и шутил.

Однажды у Аугсбурга Алексей застал его у костра караульного отделения егерей. Константин, подоткнув шинель, грел руки. Старший из караула, заметив шефа полка, подал команду и поспешил с докладом.

– Вольно, братец, – махнул рукой Алексей. – Не на плацу. Пойди лучше часовых проверь… Замёрзнете, ваше высочество, – произнёс Егоров, подходя к костру. – К ночи вон как холодает.

– Да я уж привык, Алексей Петрович, – усмехнулся Константин, поправляя шинель. – В Альпах и не такое ведь было. Помните, как на последнем перевале снегом заметало? Вы ещё мне шапку эту горскую с отворотами подарили. Как уж её там называли?

– Башлык.

– Точно, башлык, – кивнул князь. – Хорошая вещица. И штуцера эти ваши скорострельные хороши. Спасибо вашим волонтёрам, Пяткину, старику этому Дубкову, они ведь меня тогда правильной пристрелке учили, дистанцию определять, как ветер ловить. Хорошая штука – винтовальное ружьё. Жаль, мало их очень в армии.

– Мало, – согласился Егоров.

– И будет ещё меньше, если батюшка прусские порядки продолжит вводить! – произнёс в сердцах князь. – Тут не ружья с нарезным стволом, а парики, букли, косы главное. Всё как при Фридрихе.

Константин помолчал, потом сказал негромко:

– Я почему вам это говорю, Алексей Петрович, потому что знаю вас как человека чести и сам слышал, как вы об этом с отцом спорили. Значит, можно об этом с вами говорить.

– Спорил, – Егоров кивнул. – Не я один, ваше высочество. Суворов громче всех. Но я бы не очень хотел это обсуждать.

– А с кем мне ещё об этом говорить? – Константин посмотрел ему в глаза. – Вы не бойтесь, я ведь не собираюсь подбивать вас на неправое дело. И вы, и я верно служим своему государю. Только и пользы хочется для отечества. Что там Суворов сказывал? – И он, задумавшись, поднял голову к тёмному небу. – «Нет вшивее пруссаков! Плащ их так и зовется „лаузер“ – „вшивень“. Головы их от прически с клеем прокисли: хоть в обморок падай. А русский мужик каждую субботу в баню!» Батюшка тогда обиделся, но ведь Суворов прав. Что толку в косах и париках, в шагистике этой, когда у солдата, бывает, и времени нет патроны на сырость проверить или новые накрутить? А Потемкин? – произнёс он, переходя на шёпот. – Говорят, он совсем иную форму заводил. Удобную, походную.

– Было дело, – подтвердил Егоров. – И писал государыне: «Шляпа убор негодный: она головы не прикрывает и, торча концами во все стороны, озабочивает навсегда солдата опасностию, чтоб её не измять. Сапоги делают так узки, что и надевать трудно, а скидывать ещё труднее, особливо когда они намокнут. Завивать, пудриться, плесть косы – солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же пукли?»

Константин усмехнулся.

– И что же государыня?

– А государыня согласилась, – пожав плечами, ответил Алексей. – Потому и форма у нас так и называлась «потемкинская» – каска войлочная, куртка короткая, шаровары просторные. Солдату в такой и бежать легче, и ружьём владеть сподручней, и в горах кавказских так не мёрзли. А портянки и сапоги с широкими голенищами? Потемкин ведь тоже их ввёл: «Просторные сапоги пред узкими имеют ту выгоду, что когда ноги намокнут, можно их скинуть, вытереть портянкою ноги и, обвертев их, опять сухим уже оной концом, в скорости обуться и предохранить их тем от сырости и ознобу», – процитировал он на память. – Это вам не в узких сапогах ноги морозить.

Константин помолчал, глядя на огонь.

– А в бою, Алексей Петрович? Я много читал о тактике. Суворов учил: «Стреляй редко да метко, штыком коли крепко. Пуля – дура, штык – молодец». И в Альпах ведь мы больше штыком работали, чем стреляли. Особенно в Мутенской долине. Может, и нет смысла в усилении огневого боя и штуцерах?

– Для всякого места свой бой, ваше высочество, – ответил Егоров. – На равнине одна тактика, в ущелье другая. Суворов и сам учил: «Линиею против регулярных, кареею против бусурман, французов же бить колоннами». Но и про стрельбу не забывать. А в линиях и цепи самое первое дело – это огневой бой. И ещё: глазомер, быстрота, натиск – это ведь не только про штык. Глазомер – знать местность и противника. Быстрота – уметь ходить так, чтобы свалиться на голову врагу, когда он не ждёт. А натиск хорош, когда ряды, шеренги врага расстроены. А для того и стрелять надо уметь, чтобы их расстроить. Хорошо пострелял, выбил командиров, боевого задора лишил солдат – считай, полдела сделал, а потом да, штыком добивай.

– Как в Мутенской долине, – произнёс Константин. – Сначала стрелковая цепь, потом залпы, потом штыки.

– Именно! – воскликнул Егоров. – И ещё хорошие пушки. Для равнины и гор. Вы же видели, как наши гаубицы работали. Короткий ствол, лёгкий лафет – три человека могут перетащить куда надо. Картечью в упор бьют, а если нужно, то и навесным огнём, за холм, за скалу, где пехота пулей не достанет. Такие орудия в горах незаменимы. И даже на равнине конным эскадронам с собой можно возить. Жаль, последнюю на Паниксе потеряли.

– Я слышал, – кивнул Константин. – Ваш поручик, Вьюгов, кажется, его фамилия, сильно горевал.

– Ещё бы, – вздохнув, произнёс Алексей. – Он их из Апеннин с собой тащил, через все перевалы, через Росшток. Три гаубицы было, одну за Чёртовым мостом разбили, вторую за Мутеном, третью на Паниксе в пропасть уронили. А сколько в них толку было! Гранатами прикрывали, картечью штурмующие колонны поддерживали. У нас бы таких орудий побольше было – французу в Швейцарии не поздоровилось бы.

– Вы думаете, нам ещё доведётся воевать в горах? – спросил Константин.

– Непременно, ваше высочество, – сказал Алексей. – Кавказ за нами, Балканы нас ждут, а там и Карпаты, и Средняя Азия с её горами.

– Государь, сказывают, поход новый задумал, – убедившись, что рядом никого нет, произнёс приглушённо великий князь. – Через Каспий, через Хиву. Места дальше горные, дорог вовсе нет. Там кавалерия просто так не пройдёт, только пехота и сможет. И каждому десятку пригодятся и штуцер нарезной, и умение цепью ходить, и горная пушка, и гренады ручные, и форма удобная, как у вас. В Санкт-Петербурге буду – при хорошем настроении у батюшки непременно об этом поговорю.

– Ох не знаю, ваше высочество, – Алексей покачал головой. – Смотрите не прогневайте, я уже обжигался.

– Ничего, – усмехнулся тот, – не впервой. А уж после такой школы, как у Александра Васильевича, и просто молчать…

Армия, разделённая на несколько колонн, двигалась через Богемию. Суворов, сдав командование Розенбергу, ехал отдельно, в сопровождении небольшой свиты. В Праге, куда войска прибыли в начале декабря, предполагалось сделать продолжительную остановку. Здесь, в старинной столице Чехии, их ждали почёт и уважение, каких они не видели в Австрии. Местные жители, наслышанные о переходе через Альпы, выходили на улицы, приветствуя русских солдат. В доме, который занимал Суворов, не смолкали голоса. Приходили офицеры, возвращавшиеся из госпиталей, чешские вельможи, желавшие засвидетельствовать почтение, австрийские генералы, пытавшиеся загладить вину за предательство в Швейцарии. Особенно шумно и весело, по свидетельству очевидцев, провёл Суворов рождественские праздники. Каждый день дом его наполнялся множеством гостей. Суворов, забывая о годах и болезнях, пел, плясал, заставлял гостей петь хором, рассказывал истории из своей богатой походной жизни. Однажды на одном из таких вечеров к нему подошёл Егоров, только что прибывший с полком.

– Алексей Петрович! – воскликнул генералиссимус, заметив его. – А я уж думал, не зайдёшь сегодня. С дороги устал. Проходи, садись.

Они отошли в сторону, туда, где было не так шумно. Суворов, осунувшийся, с провалившимися глазами, но всё такой же живой и стремительный, смотрел на Егорова с теплотой.

– Читал твой подробный рапорт о Швейцарском походе, – произнёс он. – Молодцы твои егеря. Хорошо себя в горах показали. К сему рапорту я и от себя реляцию по полку добавил. Наградами вас государь не обошёл, половина нижних чинов, я смотрю, с аннинской лентой щеголяет.

– Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство, – ответил Егоров. – Не только за моих, за всех, кто в горах был.

– Его нужно благодарить, – кивнул вверх Суворов. – Государь не скупится, строг к себе, милостив к солдату. Ты вот что, Алексей Петрович: помни, награда – это не только честь, это и ответственность. Мы ещё повоюем.

– Слышал я, ваше высокопревосходительство, государь поход в Индию задумал? – произнёс приглушённо Алексей.

– Индию, – Суворов усмехнулся. – Слыхал. А что? Пройдём. Не впервой. Но это потом. А сейчас – домой, Алексей, отдыхать. Людям отдых нужен.

Он хлопнул Егорова по плечу, намереваясь вернуться к гостям, которые уже заждались его.

– Ваше высокопревосходительство, – остановил его Егоров, глядя на осунувшееся лицо генералиссимуса, на мешки под глазами, на руки, которые заметно дрожали, когда он подносил к губам чашку. – Позвольте слово?

Суворов обернулся, прищурился.

– Говори, чего замялся?

– Простите великодушно, выглядите вы усталым, ваше высокопревосходительство, – сказал Алексей. – Не хвораете ли? Может, не стоит торопиться в Петербург? В Праге люди знающие есть, хорошие лекари. Если что, я пошлю свой эскадрон, мы к вам и из Вены, и из Берлина, да хоть откуда самых лучших привезём. Отлежались бы, подлечились, а там и в путь, когда силы вернутся.

Суворов фыркнул, хотел было отмахнуться, но Егоров стоял на своём, глядя прямо в глаза.

– Я серьёзно, ваше высокопревосходительство. Переход через ледяные Альпы никому даром не прошёл. Вы себя не бережёте, а годы уже не те.

– Го-оды, – протянул Суворов, и в голосе его вдруг проступила та усталость, которую он так тщательно скрывал от всех. – Годы, Алексей, они своё берут. А я и сам знаю, что мне давно не двадцать. Да и не шестьдесят, – он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. – Только вот лежать мне некогда. Государь ждёт. Ему отчёт по походу нужен. Да и мне самому охота в Петербург поспеть, пока там всё не переменилось.

– А если по дороге сляжете? – не отступал Егоров. – Что тогда?

– Тогда… – Он выпрямился, и на миг показалось, что прежний, неутомимый Суворов вернулся. – Тогда, Алексей, придётся вам без меня обходиться. А я ещё не намерен умирать. Некогда мне. – Он вдруг рассмеялся, хлопнул Егорова по плечу. – Ты вот лучше скажи: в госпиталь меня, что ли, хочешь сдать? К лекарям? Они меня там настоем ромашки отпаивать станут, касторкой пичкать и кровь пускать. А я человек военный, мне кровь ещё пригодится.

– Ваше высокопревосходительство…

– Всё! – перебил Суворов, и голос его стал жёстким, командным. – Не уговаривай! Завтра выезжаю. А ты ступай, полк к маршу готовь. Скоро и вам тоже в путь. – Он уже собрался уходить, но задержавшись, оглянулся. – А ты не переживай, Алексей Петрович. Меня и не такое ломало. И ничего, выкарабкался. – Он помолчал, потом добавил тише: – Устал я, правда. Устал. Но ничего. Прорвёмся…

Он усмехнулся и ушёл к гостям, оставив Егорова одного у окна.

Алексей смотрел ему вслед, и на душе у него было тяжело. Он вспоминал их давние разговоры в Валахии. Жаркую Итальянскую кампанию и ледяные Альпы, его шутки, смех, и не верилось, что этот несгибаемый, вечно живой старик мог сломиться. Алексей ещё надеялся, что весна, тёплый воздух, близость дома сделают своё дело, что Суворов поправится. Но где-то глубоко в душе шевелилась тревога, которую он гнал от себя. И эта тревога не отпускала.

* * *

Рождественские праздники в Праге пролетели быстро. В январе 1800 года армия, разделённая на несколько колонн, двинулась в Россию. Суворов, передав окончательно командование Розенбергу, выехал вперёд, торопясь в Петербург. Ему не терпелось предстать перед императором, увидеть его в милости, доложить о походе и, может быть, испросить разрешение на новые дела или отдых. Но уже перед Краковом он почувствовал себя нехорошо. Тело покрылось сыпью, руки и ноги распухли, поднялась температура. В своём имении в Кобрине, под Брестом, он слег окончательно. В те дни, как свидетельствуют его письма графу Ростопчину, Александр Васильевич, мучимый болезнью, сохранял удивительное присутствие духа.

«Месяц я ел очень мало, был на ногах, – писал он в феврале. – Видя огневицу, крепко наступившую, не ел почти ничего 6 дней; а наконец осилившую, не ел во все 12 дней, и в постели. Чувствую, что я её чуть сам не осилил… но что проку?.. Чистейшее моих многих смертных тело во гноище лежит! Сыпи, вереда и пузыри с места на место переходят; и я отнюдь не предвижу скорого конца».

Император, узнав о болезни Суворова, прислал к нему своего лейб-медика Вейкарта. Тот сумел добиться временного улучшения. К концу великого поста полководец почувствовал себя лучше. Он уже мог подниматься и ходить каждый день в церковь, петь на клиросе, читать Апостол, класть земные поклоны. Не долечившись, Александр Васильевич принял решение продолжить путь. В Ригу, куда доехал с большим трудом, он прибыл на Пасху, 7 апреля. Утешением для него была мысль, что совсем скоро он будет в Санкт-Петербурге. Суворов постоянно повторял: «Дайте, дайте мне только увидеть государя».

Пока генералиссимус медленно двигался к столице, русские полки, зимовавшие в Богемии, один за другим переходили границу. Лейб-гвардии егерский полк, которым командовал Егоров, выступил из Праги в конце января и к началу марта уже был в районе Брест-Литовска, где предполагалось дать людям отдых. В эти дни Алексей получил известие, что Суворов, направляясь в Петербург, остановился в Кобрине и что болезнь его, казавшаяся преодолённой, снова вернулась. Он хотел было ехать к нему, но Розенберг, командовавший теперь всеми возвращавшимися войсками, потребовал его остаться: полк нужно было приводить в порядок, готовить к дальнейшему маршу для представления государю.

– Потерпи, Алексей Петрович, – произнёс он твёрдо. – Как только в Петербург придём, там и навестишь. Бог даст, поправится Александр Васильевич. Чтобы такой да не поправился? Шутишь!