Ночь после сражения в Мутенской долине выдалась тихой. Французы, потеряв убитыми и ранеными до пяти тысяч человек, не рискнули атаковать в темноте. Массена, оглушённый неожиданным разгромом, отвёл свою армию и занялся подсчётом потерь. Его разведчики доносили, что в русском лагере горят костры, а к Швицу потянулись русские интенданты, пытаясь скупить провиант в больших количествах. Всё указывало на то, что арьергард Розенберга не собирался покидать Мутенскую долину – слишком уж уверенно его люди себя вели.

О французских лазутчиках и рыскающих дозорах неприятеля на следующий день доложили Розенбергу, когда он зашёл в шатёр к Егорову.

– Алексей Петрович, всё сделали как я просил? – поинтересовался генерал, принимая из рук Никиты кружку горячего взвара.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – подтвердил Егоров. – Сразу, как только в лагере обустроились, провиантский обоз с охранением в Швиц отправил. Полковой интендант лично с ним поехал. Как вы и наставляли, нарочно шумели, громко торговались и спрашивали, где лучше целую армию на зиму разместить. Уверен, Массена уже знает, что мы остаёмся.

– Добро. – Розенберг, отхлебнув из кружки, поморщился – взвар был горячим и горьким. – Значит, как стемнеет окончательно, мы начинаем отход. Полковые командиры предупреждены, обозные вьюки увязаны. Вашему полку, Алексей Петрович, предстоит идти первым, за вами следом Милорадович со своими апшеронцами, потом я с основными силами. Казакам Денисова – замыкать. Всё делаем тихо, без единого выстрела. Пусть Массена ждёт удобного момента для нападения. Ему ещё свою армию в порядок приводить.

– Понял, Андрей Григорьевич, – кивнул Алексей. – А вот провиантом мы, ваше высокопревосходительство, так и не разжились – запасов его в Швице действительно нет. Всё выгребли ранее квартирующиеся войска. Только то, что у французов захватили, да и того чуть.

– Да знаю я, – усмехнулся Розенберг. – Но Массене знать об этом не обязательно. У нас теперь одна задача – через перевал Прагель пройти до Гларуса, где нас ждёт фельдмаршал. А там уж как Бог даст – и без запасов, глядишь, пробьёмся.

Колонны двинулись, как только стемнело. Шли без огней, стараясь не шуметь, разносился только глухой топот тысяч ног да изредка приглушённая команда офицеров. Впереди, россыпным строем, шли егеря, за ними, растянувшись на три версты, мушкетёрские полки с обозом, и в арьергарде, замыкая шествие, – казаки, которые вели в поводу не привычных к горам коней.

Отделение Горшкова шагало в авангарде. Лыков, припадая на ноющую ногу, то и дело оглядывался. Позади, в Мутенской долине, ещё горели костры – это казаки Поздеева, по приказу Розенберга, должны были поддерживать огонь до самого рассвета.

– Гляди, Ваня, – толкнул локтем Южакова товарищ. – Кострища-то как горят. Думает, поди, Массена, что мы тут сидим, а мы вона где уже топаем.

– Пусть думает, – буркнул шагавший рядом фельдфебель. – Нам бы сейчас до Гларуса дойти, а там уж фельдмаршал разберётся, куда дальше.

– А до Гларуса этого сколько, Авдей Никитич? – спросил Лыков.

– Да кто ж его знает, – поправив ремень штуцера, произнёс Милушкин. – Их благородие говорил – вёрст тридцать. А где тридцать – там, может, и все сорок. По горам-то это не по равнине топать.

За разговором они не заметили, как дорога начала подниматься. Сначала полого, потом круче, и вскоре тропа превратилась в узкий, едва заметный карниз над пропастью. Внизу, в темноте, шумела река, и этот звук, отражаясь от скал, создавал жуткое, многократное эхо.

– Держись правее! – прошептал Горшков, пропуская вперёд молодых. – Кузька, не спеши! Наумка, не зевай! Один шаг влево – и полетишь.

Кузьма, шагавший следом, прижался к скале, стараясь не глядеть вниз. Ноги его скользили по мокрым камням, сердце колотилось где-то в горле, но он шёл, не отставая, и только когда тропа ненадолго расширилась, выдохнул:

– Дядька Фрол, а долго нам ещё так?

– Сколько надо, столько и пойдём, – ответил Горшков. – Тридцать вёрст, говорит капитан, весь путь. Ты гляди под ноги, не отвлекайся.

К рассвету колонна вышла на небольшое плато перевала Прагель. Здесь, на высоте, ветер дул с такой силой, что люди с трудом могли удержаться на ногах. Розенберг приказал остановиться и дать передышку – люди валились с ног, и гнать их дальше без отдыха было смерти подобно.

Алексей, поднявшись на небольшой скальный уступ, оглядывал растянувшуюся колонну. Люди лежали прямо на камнях, укрывшись шинелями; кто-то, не снимая ранца и заплечника, сидел, прислонившись спиной к валуну. Рогозин с интендантскими раздавал сухари и последний запас панфорте – каждому поровну, неважно от чина, по четыре сухих тонких кирпичика и малому бруску.

– Горячего не будет, ваше превосходительство, – доложил он Егорову. – Толкан ещё немного есть в запасе, но воду греть нечем.

– Ладно, понял, Александр Павлович, – сказал Алексей. – Пусть хоть так передохнут. Дальше будет ещё хуже.

После изнурительного перехода отряд в небольшом городке Гларус встречал сам Суворов. Фельдмаршал, осунувшийся, но всё такой же живой и стремительный, обнял Розенберга, расцеловал Егорова и Милорадовича.

– Спасибо, господа! – крикнул он, оглядывая собранных командиров, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего, уставшего старика, перекрыл гул голосов. – Самого Массену разбили, дорогу ему заслонили! Теперь нам только лишь перевал Паникс одолеть – и мы в безопасности.

– Ваше сиятельство, – спросил Розенберг, – а провиант? Люди на одних сухарях. Еле дошли.

– Провианта нет, – ответил Суворов, и лицо его помрачнело. – Австрийцы генерала Линкена должны были ждать нас в Гларусе с запасами. Но их нет. Они бежали на юг от Молитора. Одна надежда теперь выйти к Паниксу. Там, за перевалом, уже французов нет и земли австрийцев, не тронутые войной. А пока у нас с собой только то, что в ранцах. Вьюки давно опустели.

В Гларусе положение русской армии стало отчаянным. Французы, понимая, что русская армия ослабла и практически не имеет боеприпасов, повели наступление. Тысяча восемьсот солдат под командованием генерал-майора Багратиона из заслона с трудом сдерживали натиск, отбиваясь одними штыками. Изнуренные беспрерывными боями и переходами, русские оказались в ледяном тупике без провианта и зимней одежды. Среди полков, доедавших павших лошадей и обматывавших обмороженные ноги тряпьем, начал расти глухой ропот – души бередило горькое чувство обманутых надежд на помощь союзников. Суворов и его генералы гасили это недовольство не суровыми карами, а беспримерным личным участием. Семидесятилетний фельдмаршал демонстративно делил с солдатами все тяготы: спал на голой соломе, ел скудную похлебку из конины и постоянно находился на виду, подбадривая людей грубоватой солдатской шуткой. Его присутствие действовало магически: людям было совестно жаловаться на судьбу, когда их престарелый «отец-командир» переносил лишения наравне с последним рядовым.

Армия двинулась в путь в ночь с 23 на 24 сентября. Суворов был вынужден оставить в Гларусе на милость французов около 1300 больных и раненых с письмом[22] на имя генерала Андрэ Массены, в котором фельдмаршал просил позаботиться о них, полагаясь на гуманизм противника. Авангард вели генералы Егоров и Михаил Андреевич Милорадович, следом шли войска Андрея Григорьевича Розенберга и Вилима Христофоровича Дерфельдена. Прикрывал отход русских войск арьергард Багратиона. Французы вели преследование до самого подъема. В течение дня арьергарду, чтобы сдержать врага и спасти всю армию от верного поражения, пришлось выдержать около двадцати атак. Наконец французы прекратили преследование, считая, что русским не нужны пули, их и так убьют ледяные, непроходимые в это время горы.

Впереди было самое страшное – перевал Паникс. Само это слово наводило ужас на бывалых воинов. Высота – две с половиной тысячи метров. Тропа, узкая, едва заметная, всё время вилась по самому краю пропасти, покрытая льдом и снегом. Ветер, срывавшийся с вершин, был ледяным и злым. Но нужно было идти, и люди брели, держась друг за друга, и каждый их шаг мог стать последним.

Капитан Грязев, служивший в армии Суворова, оставил в своих записках страшное свидетельство этого перехода: «В 4 часа пополуночи начали мы подниматься на гору, называемую Бинтнерсберг, каменистую, крутую, высокую и для перехода весьма трудную и опасную. Пройдя каменистую часть, переступили на покрытую снегом, а далее и выше – на ледяную, которая стояла в одних огромных слитках из нечистого и сорного льда. Взойдя с великою трудностию на сию поверхность, равняющуюся текущим в атмосфере облакам, почувствовали мы совсем другой воздух, стесняющий наше дыхание».

Егеря шли первыми. В головном дозоре следовала рота Осокина. Следом за ней авангардом батальон Дементьева. Отделение Горшкова шло в середине колонны. Лыков, шагавший за Горшковым, то и дело останавливался, подтягивая Кузьку, который оступался и скользил.

– Держись, паря, – хрипел Тихон, сам едва переставляя ноги. – Ещё немного и спуск начнётся.

– Дядька, а правда, что там, за перевалом, нас австрийцы с хлебом ждут? – спросил молодой, глотая колючий снег.

– Правда, – ответил Лыков. – Сам полковой интендант Александр Павлович про то сказывал. А уж он такое знает – чай, по его это части. Только бы дойти.

Волонтёры Пяткина шли в самом центре колонны вместе с комендантским взводом. Им, как лучшим стрелкам, было поручено охранять в случае нападения полковое знамя, но нападать было некому – французы остались далеко внизу.

Командир, шагавший с четырёхлинейкой за спиной, то и дело поглядывал на вершину, где снежные вихри кружились над самой седловиной.

– Игнат Пахомович, а что там, наверху, камень али снег? – спросил Кудряш.

– А кто ж его знает, – ответил тот. – Говорят, даже летом там ветер такой, что человека с ног сбивает. А в это время, может, и снег по пояс. Но мы всё одно пройдём.

– Пройдём, – повторил Кудряш и, поправив лямки мешка, прибавил шагу.

На середине подъёма дорога исчезла вовсе. Проводники-швейцарцы, нанятые ещё в Альтдорфе, вели войска по звериным тропам, по осыпям, по ледяным карнизам, где каждый шаг мог стать последним. Люди шли гуськом, держась за руки, и если кто-то падал, его подхватывали, ставили на ноги, толкали вперёд.

– Не отставать! – кричали офицеры. – Держаться друг за друга!

Самым страшным было то, что впереди ждал не менее трудный спуск. Тропа, покрытая льдом, вилась по отвесной стене, и каждый неверный шаг грозил гибелью. Лошадей и вьючных мулов, не способных пройти по этому карнизу, сталкивали в пропасть. Капитан Грязев писал: «Лошадей наших, не только со вьюками, но и простых, сводить было невозможно: их становили на самый край сей пропасти и сзади сталкивали в оную. Сие обстоятельство действительно зависело от случая: иные оставались безвредны, но многие ломали себе шеи и ноги и оставались тут без внимания со всем багажом своим. Другие падали еще на пути, или истощавшие от бескормицы, или разбивавшиеся ногами, или обрывались в стремнины без возврата».

Конный эскадрон Воронцова вёл коней в поводу. Когда дорога сузилась настолько, что идти можно было только по одному, капитан приказал:

– Держать накороток, за узду! Идём гуськом! Коней беречь!

Они шли, каждые несколько десятков шагов какая-нибудь из лошадей скользила, и егеря, наваливаясь на поводья, пытались удержать её на краю. Нескольких спасти не удалось – они сорвались вниз, увлекая за собой вьюки и ящики с патронами. Люди смотрели, как в бездну летят их лошади, их последние припасы, и молча шли дальше.

Южаков, шедший в середине колонны, увидел, как один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой часть разобранной гаубицы. Он перекрестился и отвернулся.

– Не гляди, Ваня, – сказал Горшков, шагавший рядом. – Не гляди, чего тут поделаешь.

– Гляжу, не гляжу, а орудию жалко, – ответил Южаков. – Из-под Чевы ведь с нами. Сколько их по горам протащили.

– Ничего, – ответил ефрейтор, – пушка не человек, наш генерал обещал такие же у себя сладить, как в Россию придём. Главное пройти, Ваня. Ничего.

На самой высокой точке перевала ветер был таким сильным, что людей едва не сбивало с ног. Снег, поднятый с камней, слепил глаза, и казалось, что сама природа восстала против русских солдат. Но они шли – гуськом, цепляясь за скалы, помогая друг другу. Суворов, до поры ехавший в середине колонны на казачьей лошади, слез и пошёл пешком, чтобы не обременять животное. Он шёл, опираясь на обломок пики, и то и дело подбадривал солдат.

– Ребята! – кричал он. – Ещё немного! Русские не сдаются! Мы везде пройдём!

– Не сдаёмся, батюшка! – отвечали ему из темноты. – Пройдём! Поскорей бы только, сил нет как замёрзли.

Лужин с отделением дозорных шёл самым первым. Он нёс свой завёрнутый в мешковину штуцер, так, чтобы пальцы не примёрзли к металлу.

Рядом с ним, тяжело дыша, плёлся Соловьёв.

– Фёдор Евграфович, – прохрипел он, – а что там, за этим перевалом?

– Иланц там, Ваня, – ответил фельдфебель. – Там австрийцы, говорят, с хлебом и мясом. И с тёплыми домами.

– Дойти бы, – выдохнул Соловьёв.

– Дойдём, куда же мы денемся, – ответил, вздохнув, Лужин. – Самое тяжкое место теперь пошло – седловина со снегом. Будем по очереди путь то́рить.

Двадцать шестого сентября уже в ночи русская армия наконец достигла вершины перевала и заночевала прямо в снегу, так как спуск в темноте грозил гибелью.

На седловину арьергард вытянулся уже в полночь. Ветер, срывавшийся с ледников, был ледяным и злым, он пронизывал насквозь, и люди, закутанные в шинели, падали прямо на снег и камни, не в силах идти дальше. Высота здесь была почти две с половиной тысячи метров, воздух, разреженный и холодный, обжигал гортань при каждом вдохе. Дальше идти в темноте по обледенелым скалам означало верную смерть. Суворов приказал остановиться. Но как пережить ночь, когда нет ни дров, ни теплых палаток, ни горячей пищи?

Первыми зашевелились казаки. Понимая, что без костров они замерзнут к утру, станичники начали стаскивать в кучу всё, что могло гореть: обломки повозок, древки от пик, пустые бочонки из-под пороха. Кто-то догадался разобрать трофейные французские ружья – приклады и ложи из орехового дерева горели хотя и быстро, но жарко. Вскоре по всему бивуаку задымились десятки костров.

– Дядька Фрол, – окликнул Горшкова молодой Кузька, стуча зубами, – а у нас беда – пик нет.

– Зато одёжка не в пример мушкетёрской лучше, – ответил Горшков. – И пологи заставили с собой захватить. Сейчас, чуток отдохнём, в кружок собьёмся и хоть немного от ветра прикроемся.

Южаков, сидевший рядом на камне, закутанный в шинель, с башлыком, натянутым до самых глаз, подал голос:

– Эх, не зря генерал Егоров перед походом горскую одёжку из шерсти пошить велел. А сапоги-то все сменили?

– Давно уже, – отозвался Дорофеев. – Я ещё после того моста Чёртова свои поменял.

– А у меня в Мутенской долине старые развалились, – произнёс Лошкарёв. – Там сменил.

– И у меня, – кивнул Калюкин. – Спасибо полковому интенданту, не забыл про нас. По пять раз в день ведь проверял и гонял, если что не так. Иначе всё бы слабое вылезло в горах. Вон у мушкетёров – у тех совсем беда.

Действительно, армейские пехотинцы, шедшие в колонне, были в гораздо худшем положении, чем егеря. Их обувь, сшитая из толстой, но не такой прочной кожи, давно превратилась в лохмотья. Кто-то обматывал ноги лоскутами кожи от голенищ, кто-то оборачивал портянками, и каждый шаг по обледенелым камням был для них мукой.

Фельдфебель Лужин подошёл к маленькому костерку, разведённому отделением Соловьёва, и взял котелок с горячей водой, который успели согреть.

– Смотри какие ушлые, не хуже казаков. Раненым отнесу, – ответил он на безмолвный вопрос. – У них мочи терпеть уже нет. Страдают бедные. Хоть какое вспоможение.

Он понёс котелок туда, где под скальным уступом, укрытые шинелями, лежали те, кто не мог идти дальше. Следом пошли ещё два разведчика. Втроём они поили раненых и обмороженных, размачивали в кипятке сухари, чтобы те могли проглотить хоть что-то.

– Держись, братец, – приговаривал Евграфович, поднося котелок к губам молодого солдата с перевязанной головой. – Завтра спустимся, а там и каша, и щи будут. Согреешься.

Из темноты донёсся голос – резкий, звонкий, перекрывающий завывание ветра:

– Братцы! Чудо-богатыри! Не падать духом! Конец похода рядом!

Это был Суворов. Фельдмаршал, которого адъютанты уговаривали сидеть и греться около костра или хотя бы натянуть шубу, отказался от настойчивых просьб наотрез. Он оставался в своём неизменном кафтане и здесь, на ледяном перевале, и теперь обходил бивуак.

– Батюшка, Александр Васильевич, замёрзли мы! – крикнули из темноты.

– Замёрзли? – Суворов живо подошёл к кучке мушкетёров апшеронцев. – А вы попляшите, братцы! Пляска – лучшее средство от холода!

Он и сам, несмотря на свои семьдесят лет, начал лихо притопывать, приговаривая:

– Эх, каблучком, каблучком, да по камушку! Небось, в Италии танцевали, а тут – оробели?

Солдаты заулыбались. Кто-то тоже начал притопывать, кто-то захлопал в ладоши.

Суворов, обернувшись, заметил среди егерей пожилого стрелка, обнявшего своё ружьё.

– А, старый знакомый! Дубков?! Как же, помню, ещё под Измаилом вместе стены штурмовали! В волонтёрах теперь? Знаю, генерал твой писал в реляции. Ну что, дед, а слабо сейчас со мной перед молодыми поплясать?

– С нашим превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство! – Макарыч, кряхтя, поднялся и начал отбивать подошвами дробь. Суворов рассмеялся, и смех его, молодой, задорный, разнёсся по бивуаку.

– Вот это солдат! Вот это ветеран! А вы, молодые, смотрите и учитесь! Дубкову, небось, как и мне, уж под семьдесят, а ведь он бодрей многих вас!

Он пошёл дальше, к казакам, к мушкетёрам, к обозным нестроевым. Везде находил слова ободрения, везде шутил, и от его смеха, от его неутомимой бодрости люди словно бы согревались и на их лицах появлялись улыбки.

Всё когда-то проходит, прошла и эта страшная ледяная ночь. Когда на востоке, за острыми пиками, начал заниматься бледный, неверный рассвет, Суворов перекрестился широким, размашистым крестом и крикнул в темноту:

– Ребята! Подъём! С богом, в путь!

Люди, замёрзшие, измученные, но не сломленные, поднимались, собирали свой нехитрый скарб, затягивали пояса потуже, и потянулись по долгому спуску вниз, в долину, где их ждали хлеб и тепло.

Фельдмаршал, разделяя со своими людьми все тяготы изнурительного похода и постоянно подбадривая их, подтрунивал над теми, кто бросил оружие или же слишком много жаловался. Одетый лишь в лёгкий мундир, чтобы показать пример стойкости своим измученным солдатам, он неизменно отказывался даже от плаща, который ему настойчиво предлагал адъютант.

Как писал в своих воспоминаниях свидетель сего капитан Грязев: «Он сидел на казачьей лошади, и я слышал сам, как он усиливался вырваться из рук двух шедших по сторонам его дюжих казаков, которые держали его самого и вели его лошадь; он беспрестанно говорил: „Пустите меня, пустите меня, я сам пойду!“ Но усердные его охранители молча продолжали своё дело, а иногда с хладнокровием отвечали: „Сиди!“ И великий повиновался!»

К вечеру двадцать седьмого сентября, когда солнце на западе уже коснулось гор, передовые дозоры доложили: внизу, в долине, показались огни. Это была деревня Пинью.

– Дошли! – пронеслось по колонне. – Дошли, братцы!

Лужин, шагавший впереди, остановился и, скинув с плеч штуцер, сел прямо на снег.

– Дошли, – выдохнул он. – Живые.

Рядом с ним плюхнулся Савельев, потом Быков, и все егеря из головного дозора.

– Дошли, – повторяли каждый из них, словно и сами в это не веря.

Внизу, в долине, горели костры, и изголодавшимся, измёрзшимся солдатам казалось, что от них по ветру тянет дымом и запахом горячей каши.

Иланц встретил русских теплом и хлебом. Здесь, в долине Переднего Рейна, стояли подразделения австрийского генерала Линкена, который, узнав о подходе суворовской армии, выслал навстречу обозы с продовольствием. Люди, не видевшие горячей пищи несколько дней, набросились на кашу, хлеб, мясо. Ели молча, сосредоточенно, и только немного насытившись, начали переговариваться, смеяться, шутить.

– Обогрелись егеря, – доложил Гусев Алексею, когда они вошли в отведённый для полкового штаба дом. – Люди горячее получили. Порции пока ограниченные, чтобы с голодухи худо не стало. Но через каждые четыре часа ещё давать будем.

– Хорошо, – сказал Егоров. – Сухарей не отпускать, только кашу и ту пожиже. Вон сколько смертей от недосмотра. Не зря Суворов бранил Ребиндера, что в его Азовском «от сытости погибло не меньше, чем от стужи».

– Понял, до каждого егеря о том довели, – кивнул Гусев. – А что дальше?

– А дальше город Кур, Сергей, – ответил Егоров. – Там большие австрийские склады. А уж оттуда, как отдохнём, мы на зимние квартиры двинем.

– А в Россию? Или опять за австрийцев будем кровь проливать? – прищурившись, спросил тот.

– А уж это, Сергей Владимирович, как государь император наш решит, – усмехнулся Алексей. – Но сдаётся мне, что на этом нынешней войне конец. Поглядим, конечно, но что-то мне такое подсказывает…

– Дай-то бог, – произнёс Гусев. – Твоё чутьё, Алексей, ещё ни разу не подводило.