Ранним утром 19 сентября генерал от инфантерии Андрей Григорьевич Розенберг, оставив лагерь на попечение дежурных офицеров, выехал в сопровождении небольшой свиты к восточному выходу из Мутенской долины. Ему нужно было самому, своими глазами увидеть то место, где предстояло принять бой с превосходящими силами французов. Суворов, уходя на перевал Прагель с основными силами, оставил ему арьергард – семь тысяч измученных, полуголодных солдат, и приказал держаться любой ценой. А со стороны Швица, куда упиралась долина, по донесениям казачьих разъездов, расположился сам Массена с почти двадцатью тысячами отборных войск.

Андрей Григорьевич был генералом старой суворовской школы: не любил сидеть в штабах над картами, предпочитая своими глазами видеть поле будущего сражения. С ним рядом ехал Егоров. Фельдмаршал, уходя на перевал, распорядился, чтобы гвардейский егерский полк остался под началом Розенберга, и Алексей был рад этому решению.

Долина здесь, у восточной оконечности, заметно сужалась. Дорога, до этого довольно широкая и позволявшая развернуться целому батальону, сузилась, зажатая с обеих сторон крутыми, поросшими лесом склонами. Слева шумела горная река Муота, справа поднимались скалы, поросшие кое-где кустарником и редкими соснами. На холмистом склоне виднелись виноградники. Дальше, к Швицу, долина снова расширялась, но здесь, у восточного выхода, она превращалась в каменный мешок.

Розенберг остановил коня, окинул взглядом ущелье, потом повернулся к Егорову.

– Смотри, Алексей Петрович, – сказал он, указывая рукой на сужающийся проход. – Место здесь такое, что большому войску не развернуться. Французов много, это правда, но здесь их численное превосходство обернётся против них же самих. Полезут сюда из долины – и на каждый штык по фронту наш придётся.

– Как в казачьем вентере, Андрей Григорьевич? – спросил Егоров, внимательно вглядываясь в склоны. – Заманить в мешок, ударить с трёх сторон и бить, пока не побегут?

– Вот именно, – усмехнулся Розенберг. – Ты, я слышал, на Кавказе с такими ловушками сталкивался? Там горцы любят на узких тропах гостей встречать.

– Довелось, – кивнул Егоров. – Только там мы были в роли тех, кого заманивают. А вот здесь придётся самим этим же заниматься. Надо, чтобы француз поверил, что мы слабы, что отступаем в панике, и полез вперёд со всей своей силой. А когда втянется в это сужение – тут его и встретить.

– Так и сделаем, – Розенберг повернул коня обратно к лагерю. – Твой полк вместе с полком Кашкина вступает в сражение первым. Ваши егеря завяжут на широкой части долины перестрелку, патронов у вас не в пример больше, чем у остальных. Раззадорите хорошенько французов, пустите им кровь, а потом – ложный отход, и когда неприятель втянется вслед за вами сюда, к этому сужению, – мои полки ударят в штыки. Милорадович поведёт первую линию, я – вторую. Казаки Денисова в пешем строю с флангов насядут. Ударим так, что у Массены пятки засверкают.

Они поехали обратно, обсуждая детали. Алексей предложил поставить своих лучших стрелков на левом фланге, у реки, откуда открывался хороший обзор на всю долину, и на правом склоне, за скальными выступами. Их задача была в том, чтобы выбивать офицеров, внося сумятицу в наступающие колонны.

В центре, на дороге, в отдалении от основной цепи должны были встать под командой подполковника Хлебникова три роты: дозорная Осокина и стрелковые Бегова с Максимовым. Эти подразделения, являясь боевым охранением, первыми должны были принять на себя удар, а потом начать отход, ведя огонь и увлекая французов за собой.

– Свой конный эскадрон, ваше высокопревосходительство, хотел бы оставить в резерве на случай, если французы попытаются прорваться с фланга, – сказал Алексей. – Кони в нём отдохнули, многие вьюки всё одно опустели, так что для конного боя эскадрон пригоден.

– Не знаю, – протянул Розенберг. – Как тут кавалерией среди каменных теснин действовать? Казаков-то я всех спешил.

– Сто двадцать сабель всего в эскадроне, Андрей Григорьевич, – пояснил Егоров. – Большой конной массой тут действительно делать нечего, а этого числа для отчаянного броска, если что-то не так пойдёт, может и хватить.

– Ну-у, ладно, смотри сам, – отмахнулся Розенберг. – Хочешь держать свой конный эскадрон под рукой – держи. А с гаубицами у тебя что? У тебя ведь, я знаю, две после перехода через Росшток остались, пушки-то мы все бросили, куда их поставишь? Более у нас артиллерии никакой нет.

– У выхода из долины поставим, – ответил Алексей. – Там, где дорога сужается. Позиции для них определены. Навесным огнём из них бить не будем, переведём на прямую наводку. Как только французы втянутся в мешок, гаубицы ударят картечью в упор. Есть у меня ещё пионеры, у них несколько мин имеется в запасе, заложат их на подступах перед первой линией и рванут.

– Мины? – Розенберг удивлённо поднял бровь. – У тебя ещё и мины остались?

– Есть с десяток, – подтвердил Егоров. – У меня поручик Вьюгов берёг их для самого трудного часа. Если французы слишком плотно пойдут, можно подорвать их передние ряды, это собьёт боевой пыл, а там и штыки решат дело.

Розенберг одобрительно хмыкнул. Ему нравилась уверенность, с которой этот молодой генерал говорил о своих людях, о каждом роде войск, о каждой пушке и мине. Было видно, что Егоров знает свой полк до последнего солдата, знает, на что способно каждое подразделение и каждый офицер.

– Добро, Алексей Петрович, – кивнул он, – принимается, готовь своих. А я к Милорадовичу и Ребиндеру, объясню им диспозицию. Завтра чуть свет, я полагаю, француз покажется. Надо встретить его как положено.

Первые выстрелы грянули вдали около полудня. Со стороны Швица, из-за дальнего поворота дороги, выскочил казачий разъезд. Кони под всадниками шли тяжелой рысью, бока их вздымались, морды были в белой пене. Позади трёх десятков, оглядываясь, скакал хорунжий Шестопалов. Завидев растянутые в цепь стрелковые роты егерей, он осадил коня так резко, что тот едва не сел на задние ноги.

– Вашвысокоблагородие! – крикнул он, завидев подполковника Хлебникова. – Француз прёт сюда! Массена сам! Силы несметные, пехота большими колоннами, ещё и пушки с собой тащат. Мы их передовой пикет на дальнем повороте сбили, а там на подмогу несколько сотен вынеслось, едва ноги унесли! Версты полторы – и здесь будут!

– Много, говоришь? – спросил хорунжего подполковник, поправляя перевязь.

– Тьма! – выдохнул казак. – Как саранча, всё ущелье заполонили. Мы до самого поворота доскакали, едва на главные силы не нарвались, ладно с пикетом схватились. Глядь – эти там, за холмом, уже строятся. Сейчас сюда всей лавиной пойдут.

– Скачи к генералу, – Хлебников кивнул в сторону, где за холмом стояли основные русские силы. – Скажи, что сейчас начнётся, пусть готовятся.

Шестопалов ударил коня ладонью и, гикнув, унесся по дороге. А в долине уже нарастал гул – тяжёлый, угрожающий, будто где-то далеко били в огромный барабан. Это тысячи французских сапог в ритме походного шага вбивали подошвы в камень дороги.

– Роты, к бою! – Голос подполковника Хлебникова прозвучал сухо, буднично. – Рассыпаться в цепь! Штуцерники, занять позиции на флангах!

– К бою! К бою! К бою! – дублировали его приказ командиры рот.

Егеря разбегались по склону, занимая места за камнями, в рытвинах, за густыми кустами орешника.

Пяткин с волонтёрами залёг на левом фланге, у самой реки, где извилистое русло создавало естественные укрытия.

Кудряш, пристроив свою четырёхлинейку на камне, быстро провернул вороток, открывая казённик, и заложил в отверстие пулю. Щёлкнула клавиша пороховницы, засыпая нужную порцию пороха.

Рядом с ним, тяжело дыша после быстрого бега, устраивался Макарыч.

– Ну всё, началось, – выдохнул старый ветеран, смахивая пот со лба. – Теперь держись, Ваня. Сегодня француз, видать, решил нас всем скопом смять. Ежели не штыком заколоть, так хоть затоптать.

– Пусть попробует, – усмехнулся Кудряш, ловя в прицел дальний поворот. – Ноги обломает.

Из-за дорожной петли показалась первая колонна. Солдаты шли плотно, плечом к плечу, заполняя собой всю ширину дороги. Впереди, в рассыпном строю, бежали стрелки-шассеры. За ними, мерно отбивая шаг, двигались батальоны, а по бокам, по самым склонам, растянулись цепи лёгкой пехоты, прикрывая фланги.

– Отборные стрелки, огонь! – скомандовал Хлебников, находившийся здесь же, в цепи. Грохнули винтовки волонтёров и штуцера ротных стрелков.

Кудряш, поймав в прицел офицера, марширующего перед строем с обнажённой саблей, плавно нажал спуск. Француз, только что размахивавший клинком, выронил его и мешком повалился на камни. Рядом выстрелили Макарыч, Жалейкин, Луковкин. Выстрелы винтовальных стволов слились в густую, частую россыпь.

Французы падали один за другим, и в наступающей колонне началось замешательство. Но сзади подпирали. Ударили барабаны, и солдаты, качнувшись, пошли снова вперёд. Многочисленные стрелки неприятеля, укрываясь за камнями, повели непрерывный огонь, не давая егерям высунуть головы. Пули запели над головами, выбивали каменную крошку из валунов, сбивали ветки кустарника на склоне. Под барабанный бой батальоны потянулись от дороги в стороны, разворачиваясь во всю ширину долины.

– Отходим! – крикнул Хлебников, видя, что дольше держаться невозможно. – Отход перебежками, огонь по мере перезарядки!

Егеря, поднявшись из-за укрытий и перебегая от камня к камню, стали оттягиваться. Волонтёры, занимая позиции позади линий и оставаясь на месте, прикрывали их огнём, а потом, сделав последние выстрелы, тоже поспешили отступить, пригибаясь под свист пуль.

Южаков бежал, припадая к земле, рядом с ним – Лыков, матерясь сквозь зубы. Время от времени кто-нибудь из егерей останавливался и, прицелившись, делал выстрел.

– Чего они так прут-то, окаянные? – выдохнул Лошкарёв, перезаряжая ружьё за валуном. – Своих не жалеют, всё лезут и лезут!

– Им Массена приказал, они и лезут, – процедил Горшков, вскидывая штуцер. – А наша задача – заманить.

Бам! – грохнул выстрел, и он удовлетворённо крякнул.

– Бежим, Нестор, бежим, шассеры рядом!

Французские стрелки, увлёкшиеся преследованием, несли потери, но продолжали наступать. Их офицеры, видя, что русские поспешно отходят, подгоняли своих солдат, и шассеры, осмелев, бросились вперёд, не замечая, как они всё дальше отрываются от своих основных сил.

Лыков, прикрывая Кузьку, который замешкался с перезарядкой, метнул свою последнюю гренаду в гущу бегущих. Взрыв разметал их в стороны, но на место убитых уже бежали новые.

– Отходим! – рявкнул Тихон. – Быстрее, дурак! Сейчас в полон возьмут!

– Кремень сломался, дядька, ружжо не стреляет! – выкрикнул тот, бросаясь вслед за ветераном.

– Бего-ом, потом починишь! – прокричал тот.

В это время основные силы егерей – полки Егорова и Кашкина – замерли среди камней, у самого сужения долины. Ружья у всех были заряжены, штыки примкнуты. У нескольких человек тлели в руках труты в готовности поджечь фитили гренад.

– Ближе, ближе, – шептал Алексей, глядя на подбегающие цепи. – Пускай подальше втянутся.

Французские стрелки, увлёкшиеся погоней за отходящими ротами, в азарте преследования не заметили засады. Они бежали, стреляя вслед убегающим, и казалось, ещё немного – и они настигнут этих русских, сомнут и переколют их всех.

– По-олк, целься! Огонь!

Более тысячи стволов ударили с фронта и с флангов. Егеря двух полков, поднявшись из-за укрытий, в упор расстреливали бегущих на них французов.

Ружья били со всех сторон, и лёгкая пехота французов, оказавшись в огненном мешке, заметалась, не зная, куда бежать.

– Ne reculez pas! Feu! Continuez le feu! Ne fuyez pas! Tenez bon! (Не отступать! Огонь! Вести огонь! Не бежать! Держитесь! – фр.) – кричали французские офицеры, пытаясь остановить бегство.

– Огонь! – разносились русские команды. – Бей их, братцы! Огонь без приказа!

Кудряш, перезарядив винтовку, сбил унтера, пытавшегося собрать вокруг себя солдат. Макарыч сразил ещё одного. Жалейкин, Луковкин, Травкин – все волонтёры работали без промаха. Отборные стрелки рот и простые егеря старались не отставать, ведя плотный огонь. Французы падали десятками, и те, кто уцелел, в панике бросились назад, к своим колоннам, оставив на камнях сотни убитых и раненых.

– Есть! – выдохнул Горшков, глядя, как синие мундиры улепетывают прочь. – Заманили мы их, заманили, братцы. Получили своё, гады!

Но радоваться было рано. Массена, узнав о разгроме своих лёгких сил, пришёл в ярость. Батальоны получили приказ решительной атакой выбить русских стрелков из-за камней. Над долиной поплыл дробный, нарастающий рокот барабанов – это французская пехота, построившись в плотные батальонные колонны, двинулась вперёд.

– Держись! – крикнул Егоров, пробегая вдоль цепи. – Стрелять наверняка! Патроны беречь!

Французы под грохот барабанов шли красиво и страшно – плечо к плечу, не ломая строя, стараясь идти ровно по камням. Офицеры с обнажёнными саблями бежали на флангах, выкрикивая команды. Они уже не пригибались и не прятались, веря в силу своего сокрушительного удара.

– Пли! – скомандовал Алексей.

Залп из тысячи стволов ударил в упор. Передние ряды рухнули, но идущие позади, подталкиваемые инерцией и криками офицеров, лезли прямо по телам убитых. Егеря, лихорадочно перезаряжая ружья, били снова и снова, но колонны не останавливались. Ещё один ряд упал, заливая камни кровью, ещё один и ещё. Наконец, колонны встали и, качнувшись, попятились. Но тут в промежутки между ними выкатились уже заряженные французские орудия, и их расчёты ударили картечью по русским позициям.

– Пушки-и! Ложись! – закричал что есть сил Алексей, и егеря вжались в камни.

Свинцовые пули со свистом и истошным воем неслись над головами, выбивали каменную крошку, рикошетили и срезали ветки кустарника. То один, то другой егерь падал ниц, схватившись за рану.

– Отходим! – скомандовал Егоров, видя, что удержать позиции не удастся. – К главным силам! Быстро!

Егеря, отстреливаясь, откатились назад, к выходу из долины, где, скрываясь на заросших виноградниками склонах, уже стояли выстроенные в две линии полки Розенберга. Французы, увлечённые преследованием, ускорились, их колонны почти бежали, стараясь настигнуть и покарать стрелков в зелёных мундирах.

Розенберг ждал. Его войска – Апшеронский, Тамбовский и Орловский мушкетерские полки – стояли в первой линии. В двухстах шагах за их спинами во второй замерли Азовский и Тульский полки. На флангах ждали сигнала спешенные казаки Денисова, Грекова и Поздеева. Солдаты молчали, сжимая ружья с примкнутыми штыками, и только офицеры, проходя вдоль строя, негромко напоминали: «Подпустить поближе. Второй линии не стрелять! Первая бьёт в упор и сразу в штыки!»

Французы, наступавшие колоннами, не видели этого строя. Они шли, паля вслед убегающим егерям, скандируя, злые, уверенные в своей победе. И только когда голова их центральной колонны поравнялась с большим валуном, который Вьюгов выбрал ориентиром, они увидели эти плотные линии русских войск прямо перед собой.

Розенберг махнул рукой:

– Поручик! Пора! Подрыв! Подрыв!

Вьюгов и семь его пионеров, припав к земле, намотали бечеву на кулак. Они видели, как плотная масса врагов заполнила собой всё пространство около приметного валуна. Последний егерь отбежал от него к русским линиям, и теперь впереди были только враги. Услышав крик генерала, Семён рявкнул команду и резко рванул шнур на себя.

БА-БА-А-АХ! Утробный, чудовищный удар разорвал пространство. Вверх взметнулся столб огня и чёрного дыма. Сотни свинцовых шариков, выброшенных большой миной, и тысячи камней промели ряды французов, словно гигантской косой. Сразу несколько шеренг в центральной колонне превратились в кровавую груду тел. Шедшие вслед за ними, ошарашенные взрывом и страшным зрелищем, замерли.

Следом за первым взрывом громыхнуло ещё семь, наводя в атакующих порядках врага опустошение.

– Гаубицы, огонь! – скомандовал Розенберг.

Два горных орудия, выставленных на прямую наводку, ударили картечью в самую гущу замершего строя. Свинец косил французов, не давая им опомниться. А следом, перекрывая грохот, раздался голос генерала Милорадовича:

– Первая линия, пли!

Залп из тысячи ружей обрушился на растерявшегося противника.

Французские колонны смешались, потеряли строй, начали пятиться, но сзади напирали свежие батальоны, и они, сдавленные в узком проходе, не могли ни развернуться, ни отступить.

– В атаку! В штыки! – разнеслась команда над ущельем.

Обе русские линии молча, без привычного клича ринулись в атаку. Навстречу им громыхнула россыпь выстрелов. Несколько десятков упали на камни, тысячи только ускорили бег, стремясь поскорее сойтись в рукопашной. И когда штыки уже ударили, пробивая тела, раздался неистовый, яростный рёв. Вся та энергия, которая копилась замерзающими солдатами на обледенелых перевалах, у затухающих под ветром костров и в замерших перед атакой линиях, выплеснулась в этом неукротимом порыве.

Французы, не выдержав бешеного напора, побежали. Их колонны, только что уверенно наступавшие, рассыпались, превратившись в обезумевшую толпу, которая, давя друг друга, бросилась назад. Но путь к отступлению был отрезан: с флангов, со скал и от реки, их встречали пули волонтёров и штуцерников. Сбегали вниз, отрезая, спешенные казачьи полки.

– В штыки! – взревел Розенберг, выхватывая саблю. – Ура-а-а! Все в атаку! Все-е!

Резерв – эскадрон Воронцова, полки Фертча и Велецкого – кинулись в бой. Все подразделения русского заслона приняли участие в этой яростной отчаянной атаке.

Штыки сверкали на солнце, вонзались в тела, вырывались, чтобы вонзиться снова, и кололи, кололи, кололи живую пока ещё плоть. Крики «ура» перекрывали стоны раненых и лязг стали. Вторая линия, поддерживая первую, летела следом, добивая тех, кто пытался оказать сопротивление, и кое-где даже вырывалась вперёд.

Егоров, оказавшись в самой гуще схватки, работал саблей, рубя направо и налево. Рядом с ним, прикрывая спину командира, рубился Гусев.

Горшков, выхватив тесак, ударил французского гренадера, пытавшегося поднять ружьё для выстрела.

Лыков, матерясь и хромая, орудовал штыком, отбиваясь от двух шассеров. Южаков заколол своего соперника и, перебегая, ударил прикладом одного в голову. Хэк! – с резким выдохом вогнал штык в грудь второму Тихон.

– Бей их, братцы! Не давай пощады! – кричал Хлебников, пробиваясь вперёд. Штык подхваченной трофейной фузеи увяз в теле француза, и на него насел сзади дюжий гренадер. Не устояв, они вместе свалились на землю. Пальцы сомкнулись на шее, и в глазах у подполковника помутилось.

Хрусть! На лицо брызнуло тёплым, пальцы на горле разжались, и сверху навалилось обмякшее тело.

– Живы, вашвысокоблагородие?! – крикнул, держа фузею за ствол, молодой егерь.

– Жи-ив, – прохрипел тот.

– Ну, слава богу, – улыбнулся спаситель. – Я уж смотрю, нашего охфицера вражина под себя подмял. Ну и прикладом его в голову.

– Зовут, зовут тебя как? – сипя и кашляя, спросил Хлебников. – Откуда, с какой роты?

– Кузька я, Кузьма, вашвысокоблагородие, – ответил тот. – Второй батальон, первая рота капитана Бегова. Ах ты зараза! – выкрикнул он, перехватывая фузею. – Наших бить?! Дядька Тихон, я бегу! Держись!

Казаки Грекова, спешившись, рубили саблями бегущих, кололи их пиками, а конный эскадрон Воронцова, обойдя с фланга, добивал тех, кто пытался укрыться в кустах.

Массена, находившийся в арьергарде, пытался было остановить бегущих, кричал, размахивал саблей, взывал к солдатской чести, но его никто не слушал. Паника была всеобщей. В этот момент из русских рядов выскочил гренадер Апшеронского полка – рослый, плечистый унтер-офицер Иван Махотин. Увидев французского генерала на коне, он рванулся вперёд, схватил Массену за воротник и с такой силой дёрнул, что тот вылетел из седла.

– Попался, гад! – заорал Махотин, наваливаясь на генерала.

Но Массена, извернувшись, выхватил пистолет и выстрелил почти в упор. Пуля скользнула по плечу гренадера, но тот всё равно не выпустил свою добычу. Он уже тащил француза к своим, когда на помощь генералу подскочил его адъютант. Махотин, отвлёкшись на секунду, перехватил фузею и пронзил адъютанта штыком, а когда обернулся, Массена уже бежал в толпе солдат. В руке у русского гренадера остался только золотой эполет, сорванный с генеральского мундира.

– Ушёл, ирод! – выругался Махотин, пряча трофей за пазуху. – Но эполет-то мой!

Погоня продолжалась до самого Швица. Французы бежали, бросая оружие, раненых, обозы. На узкой дороге, забитой повозками и пушками, началась невообразимая давка. Люди, лошади, орудия перемешались в одну кучу, и русские, настигая врага, рубили и кололи без пощады. Только к вечеру, когда сумерки начали сгущаться над долиной, Розенберг приказал прекратить преследование. Усталые, но ликующие, русские полки вернулись на свои позиции, ведя с собой сотни пленных и захваченные трофеи – семь пушек, знамя, обозы с продовольствием. И даже захваченного генерала – Николя Бернар Гийо де Лакурка.

Егоров оглядывал поле боя. В сгущающихся сумерках долина напоминала ад: везде, куда ни кинь взгляд, лежали тела в синих мундирах, пахло порохом, кровью и гарью. Со всех сторон слышались истошные вопли и стоны.

Рядом с ним остановился Гусев в рваном мундире с подтёками крови на рукаве.

– Сергей, ты ранен?! – воскликнул Алексей, оглядывая друга.

– Царапина, – отмахнулся Гусев. – Пуля кожу содрала, когда от камня отскочила. А тому, кто стрелял, хуже пришлось – я его из пистоля уложил.

Они помолчали. У повозок стучали топорами – интендантские разбирали разбитые фуры, освобождая дорогу. Где-то у реки загорелись первые костры, и оттуда потянуло дымом.

– Массена ушёл, – произнёс с досадой Гусев. – Гренадер из Апшеронского ухватил его за воротник, эполет сорвал, а самого упустил. Адъютант подоспел, отвлёк.

– Жаль, – Егоров покачал головой. – Такой трофей был бы знатный. Но и так хорошо, нужно для истории сохранить. А ведь он сам, Сергей, обещал нашего фельдмаршала пленить. И вот на тебе – дохвалился. Теперь есть время и нам на перевал отойти. Суворов, наверное, уже там.

– А вдруг они снова полезут? – спросил Гусев.

– Не полезут. Розенберг послал в Швиц людей договариваться о продовольствии и квартирном постое на всю армию. Массена узнает, решит, что мы здесь остаёмся, и будет ждать. А мы тихо снимемся и уйдём на Прагель.

– Хитро, – усмехнулся Гусев.

– Ладно, Сергей, ступай, – произнёс Егоров. – Погляди, как там люди. Раненым нужен уход. Убитых потом похороним, когда всё утихнет. Сейчас главное – живых в порядок привести. И вели Рогозину, чтобы двойную порцию провианта артелям раздал, пусть готовят. Сейчас людям позарез горячее нужно.

Сергей кивнул и, прихрамывая, пошёл в сторону разгоравшихся костров. Алексей остался один. В долине уже стемнело. Полки Розенберга, отогнав французов на несколько вёрст, возвращались на свои позиции.

Из темноты вынырнул адъютант Розенберга.

– Ваше превосходительство, генерал велел вам передать: отход назначает на завтрашнюю ночь. Сейчас люди должны отдохнуть и привести себя в порядок.

– Передайте Андрею Григорьевичу: завтра полк будет готов к маршу, – ответил Алексей.

Около шатра уже пылал костёр.

– Ваше превосходительство, горячее будет через час, – доложился Никита. – Александр Павлович велел передать, что крупа ещё есть, и мясо сушёное. На всех хватит.

– Хорошо, – ответил Алексей, садясь на трофейный барабан. – Коней накормили?

– Так точно. И вашего гнедого, и всех, что при эскадроне остались! – воскликнул вестовой. – У француза фураж забрали, теперь есть чем животину кормить.

Огонь догорал, и Алексей завороженно следил за пляской искр. Суета дня окончательно угасла, сменившись гулкой ночной тишиной. Лишь речной поток внизу продолжал свой вечный спор с камнями, да изредка долетали голоса караульных. Ночь дышала прохладой. Впереди, за перевалом, их ждал Прагель, а потом – долгая дорога к дому.