Прошло два дня. Армия, измотанная переходом через Росшток, наконец-то пришла в себя. Люди обсушились, починили сколько было возможно обувь и мундиры, почистили оружие. В долине запахло дымом, варёной кашей, конским потом – тем привычным запахом походной жизни, которая начинается, когда войска останавливаются на долгий привал. Но покой этот был тревожным. По лагерю от одного к другому костру разлетались слухи: французы впереди, французы сзади, французы везде. Казачьи разъезды уходили и возвращались, привозя с собой сбивчивые, тревожные вести.

– У Швица их видимо-невидимо, – рассказывали одни.

– Большие силы перевал перекрыли, – добавляли другие.

– А наши? Где наши? Корпус-то Римского-Корсакова где? Не видели? Может, канонаду слышали? – расспрашивали их.

– Не видали, не слышали, – качали те головами. – Тихо, братцы, только француз кругом…

К полудню второго дня в село, где разместился штаб русской армии, на рысях влетел дальний казачий дозор. Лица у всех были хмурые, запылённые, глаза ввалились от усталости. С собой казаки привезли двух пленных. Хорунжий, соскочив с коня, бросил поводья подбежавшему вестовому и, прихрамывая, поспешил к крыльцу. Там его уже встречал адъютант фельдмаршала.

– Ну?! – коротко спросил он.

– Плохо, вашвысокоблагородие, – ответил командир казаков, переводя дух. – У Швица сам генерал Массена стоит. Силы несметные. Французы пушки на высотах выкатили, пехоты нагнали. Пикет мы их разбили, двух живьём взяли, а остальных в капусту порубили. У меня Ермак в полусотне из грамотных, чуток толмачит по иноземному, вот по горячему и расспросил, пока они сговорчивые. Если он правильно понял, что те лопотали, наш генерал Корсаков был недавно разбит под Цюрихом. Наголову. Дескать, сам Массена его там разгромил, а австрийцы бежали за реку, бросили наших. Так что мы одни тут, вашблагородие.

Ставраков, выслушав весть, потемнел лицом.

– За мной, хорунжий, – бросил он, разворачиваясь. – Сам их сиятельству всё доложишь. И пленных тоже с собой.

Через час по селу и предместьям, где разбили лагерь войска, побежали вестовые созывать начальство.

Штаб Суворова располагался в женском монастыре Святого Иосифа. Здание было старым, сложенным из грубого серого камня, с узкими окнами-бойницами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло ладаном, воском и холодной сыростью. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, и только тусклые свечи на длинном столе трапезной комнаты бросали колеблющийся свет на лица генералов, стоявших вдоль стен. У разложенной на столешнице карты замер, пристально разглядывая пометки, фельдмаршал. За его спиной стоял великий князь Константин Павлович. Он был бледен, держался прямо, губы плотно сжаты, взгляд его перебегал по лицам присутствующих, словно ища в них ответы. Генералы стояли молча.

Ещё раз окинув взглядом карту, Суворов поднял, наконец, глаза.

– Господа, – начал он, и в комнате стало ещё тише. – Вы уже и так всё знаете. Наш генерал Корсаков у Цюриха разбит, Хотце убит. Австрийцы эрцгерцога Карла из Швейцарии ушли. И теперь французы сомкнулись вокруг нас. Мы в мешке, господа. – Он помолчал, оглядывая лица генералов. – Помощи ждать нам не от кого. Впереди – Швиц, занятый главными силами Массены[21]. Сзади – перевал, через который мы едва прошли. Справа – горы. Слева – горы. Мы в западне.

В комнате тихо потрескивали свечи. Кто-то тяжело вздохнул. Кто-то перекрестился.

– Я собрал вас, господа, чтобы спросить: что делать? Отступать? Назад? Той же дорогой, через те же перевалы, которые мы только что с таким трудом и кровью отобрали у врага. Или пробиваться с боем через Массену?

– Назад нельзя, – раздался голос Багратиона. – Там Лекурб, ваше сиятельство. Он вновь занял южные перевалы с тоннелем и теперь уж точно подорвёт мост. Назад – верная смерть.

– Впереди – тоже смерть, – буркнул Розенберг, не поднимая головы. – У Швица, князь, нас ждёт сам Массена, и под его началом, говорят, шестьдесят тысяч солдат.

– А у нас двадцать, усталых и вымотанных до предела, – добавил кто-то из темноты.

– Выходит, куда ни пойди – всюду смерть! – воскликнул Багратион. – Выбор у нас невелик, господа. Но если уж умирать, то, как по мне, – лучше лицом к врагу, наступая!

Суворов, усмехнувшись, покачал головой.

– Хорошо сказано, князь. Только куда всё же идти? Что ты думаешь, Вильгельм Христофорович?

– Я за то, чтобы идти на восток, ваше сиятельство, – подал голос Дерфельден. – В Гларус, а там ждёт перевал Прагель. Если мы его возьмём и прорвемся, то потом выйдем к Линту. А там австрийцы генерала Линкена и провиантские магазины. Путь невероятно сложный в такую пору, но, похоже, другого у нас нет.

– Австрийцы, – Суворов горько усмехнулся. – Австрийцы, которые нас здесь бросили. Австрийцы, которые обещали мулов и не дали. Австрийцы, которые знали, что дороги нет, а молчали. Опять на них надеяться? Егоров, что ты скажешь?

– На них нет надежды, ваше сиятельство, – ответил Алексей. – Но через Прагель – единственный верный путь. И армия под вашим началом его преодолеет.

Суворов встал, подошёл к окну. За стеклом, в сером, тяжелом небе, кружились снежинки. Они падали медленно, словно нехотя, и таяли, не долетая до земли. Фельдмаршал стоял так долго, и никто не решался нарушить тишину. Наконец, он обернулся. Лицо его было спокойно, но в глазах горел тот особый, суровый огонь, который знала вся армия.

– Я перед советом получил донесение от генерала Линкена, – произнёс он, и голос его был ровным, почти будничным. – Он подтверждает известие казачьего дозора, что Корсаков разбит. Кроме того, убит Хотце, а его самого теснит Молитор, и он долго под его напором не устоит. Вся Швейцария теперь французская, а все планы вести наступления от Верхнего Рейна на Париж рухнули. Вы знаете, господа, почему мы опоздали? Почему мы не успели к Швицу и почему не соединились с Корсаковым?

Он перевёл дух.

– Потому что нас задержали в Таверне на целых пять дней. Пять таких нужных дней мы просто ждали мулов, которые нам обещали австрийцы. Пять дней мы простояли у подножия Альп, когда каждая минута была на счету. И это – не случайность. Это, господа, предательство. Роковая и злонамеренная оплошность Вены! Так я это называю.

– Знали?! – воскликнул гневно Розенберг. – Австрийцы знали, что нас в ловушку ведут, и молчали? Что дороги нет? Что мулов не будет?!

– Предали и бросили, – тихим, надломленным голосом произнёс Суворов. – Бросили здесь, в горах, без дорог, без провианта, подведя к многочисленному врагу.

В комнате стояла звенящая тишина.

– Линкен передал ещё одно, – продолжил после паузы фельдмаршал. – Генерал Массена, который разбил нашего Корсакова и австрийцев, публично обещал в течение нескольких дней взять меня в плен. Говорят, у этого молодца большие политические амбиции, не меньшие чем у Наполеона Бонапарта. Ему нужна сейчас громкая победа, и он решил, что русский Суворов станет его почётным трофеем. – Он усмехнулся, и усмешка эта была горькой. – Мы окружены горами… окружены врагом сильным, возгордившимся победою… Со времени дела при Пруте, при Государе Императоре Петре Великом, русские войска никогда не были в таком гибелью грозящем положении… Нет, это уже не измена, а явное предательство… разумное, рассчитанное предательство нас, столько крови своей проливших за спасение Австрии. Помощи теперь ждать не от кого, одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и высочайшее самоотвержение войск, вами предводимых… Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире! Мы на краю пропасти!

Совершенно неожиданно для всех фельдмаршал опустился на колени.

– Но мы – русские! с нами Бог! Спасите, спасите честь и достояние России и её Самодержца!.. спасите сына его! – воскликнул он, вздымая к генералам руки.

Первый раз в жизни Алексей видел стоящего на коленях Суворова, и на его лице были слёзы!

Дерфельден, старый вояка, шагнул вперёд. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения:

– Всё перенесём и не посрамим русского оружия, а если падём, то умрём со славою! Веди нас, куда думаешь, делай, что знаешь, мы твои, отец, мы русские!

– Мы русские! – раздались громкие голоса в трапезной. – Веди нас куда знаешь, Александр Васильевич!

– Благодарю! – порывисто воскликнул, вскакивая, Суворов. – Надеюсь! Рад! Помилуй Бог, мы русские! Благодарю, спасибо, разобьём врага! И победа над ним, и победа над коварством – будет победа!

В зале стоял шум множества голосов. Суворов поднял руку, призывая к тишине. На мгновение ему показалось, что даже полустёртые лики святых на фресках смотрят на него и ждут.

– Я верю, – произнёс он, оглядывая присутствующих горячим взглядом. – Верю, господа, что мы преодолеем все трудности, которые нам выпадут. Мы прорвёмся и совершим невозможное! А теперь общая диспозиция: пробиваться будем на восток, к Гларусу!

Фельдмаршал снова склонился над картой, водя пальцем по едва заметным линиям горных троп.

– Бригада Ауфенберга выступает первой, за ней – авангард князя Багратиона и дивизия Швейковского. Я с основными силами пойду следом.

Он поднял голову, окинул взглядом притихших генералов. Свечи догорали, пламя их колебалось, и тени на стенах двигались, точно живые.

– А Розенберг, – фельдмаршал повернулся к стоявшему у стены генералу, – останется здесь, в этой долине, вместе с Милорадовичем и Егоровым. Ваша задача, господа, прикрывать отход армии и держаться любой ценой, пока мы не пробьёмся на перевал Прагель.

– Слушаемся, ваше сиятельство! – воскликнули трое. – Есть держаться!

– Знаю, вы не подведёте, я верю! – воскликнул Суворов. – Помоги вам Бог!

Он перекрестился широким, размашистым крестом, поклонился на четыре стороны – но не иконам, кланялся генералам, солдатам, всей своей армии, что оставалась там, за стенами. Потом выпрямился, и лицо его, ещё минуту назад влажное от слёз, стало жёстким и собранным.

– Спасибо, господа. А теперь все по местам. Выступаем через два часа, как стемнеет. Время не ждёт.

Генералы зашевелились, загремели саблями, зашаркали сапогами по каменному полу. В дверях Розенберг придержал Егорова за локоть, отвёл чуть в сторону, чтобы их не слышали.

– Алексей Петрович, ситуация следующая, – произнёс он, понизив голос. – Как только основные силы армии начнут движение, Массена непременно об этом узнает. Скрыть отход не получится, у французов здесь большая сеть агентов. И весь удар придется на нас.

– Понял, Андрей Григорьевич. Значит, встаем в арьергардный порядок и готовимся к бою, не теряя времени, – ответил Егоров.

– Именно, – кивнул Розенберг. – Нам нужно выиграть время и не дать противнику сесть армии на хвост. Силы у Массены превосходящие, так что лобовое столкновение в растянутых колоннах исключено. Нам, генерал, нужна такая позиция, где численное преимущество французов будет нивелировано рельефом. Проведём рекогносцировку местности по пути отхода армии и найдём удобное, узкое место, где мы сможем закрепиться и сдерживать их до последнего. Там и расположим полки.

В лагере известие о разгроме Корсакова и предательстве австрийцев облетело все палатки и бивуаки за какие-нибудь полчаса – не осталось ни одного костра, ни одной солдатской артели, где бы об этом не говорили. Но паники не было, той грязной, животной паники, которая отнимает физические и душевные силы и заставляет бежать, не разбирая дороги. Солдаты, узнавшие, что они в окружении, что помощи ждать неоткуда, что все их труды, все переходы, вся кровь, пролитая в Италии и на горных перевалах, – всё оказалось брошено на ветер, не метались и не кричали. Они молчали, и это угрюмое молчание было тяжелее любого крика. Кто-то перебирал патроны, выравнивая их в подсумке ровными рядками, проверяя, не отсырел ли порох. Кто-то чистил оружие – ветошью, старательно, до блеска, зная по опыту, что в горах чистое ружьё спасает не хуже штыка. Кто-то сидел у костра, подкидывая ветки, смотрел в огонь, и мысли его были где-то далеко – в России. В этом молчании не было отчаяния, а была та глубокая, холодная собранность, которая приходит к людям, когда назад уже не отступить, когда позади только что пройденный путь, с телами павших товарищей, а впереди – либо победа, либо смерть.

Волонтёры Пяткина устроились под навесом старого сарая, сколоченного из грубых, почерневших от времени досок.

Игнат сидел на корточках, положив винтовку поперёк колен, и неторопливо, с особенной тщательностью, проверял затворный винт.

Кудряш привалился спиной к стене, перебирая пули: каждую подносил к глазам, взвешивал на ладони, иногда откладывал в сторону – неровная, с заусенцем, такую в горах пускать не годится, нужно поправить.

Жалейкин дремал, прислонившись к косяку, но рука его лежала на прикладе, пальцы чуть сжимали ложу, и даже во сне он был готов вскочить и вступить в бой.

– Пахомыч, – негромко произнёс Кудряш, откладывая очередной свинцовый цилиндрик и глядя на командира в упор. – А правду говорят, что Корсакова вчистую разбили? Всю армию? И что австрийцы наших бросили?

– Правда, – ответил Пяткин, не поднимая головы. – Не всю вроде, но так, что она уже не воюет. Пушки бросила и отошла. А австрийцы, как всегда, побежали первыми.

– Значит, мы тут одни? – Кудряш отложил патронную сумку, и в голосе его не было страха – было только то спокойное, почти будничное любопытство человека, который уже давно всё понял, но хочет услышать подтверждение, чтобы окончательно для себя принять.

– Получается, одни, – откликнулся Пяткин, и голос его прозвучал так же буднично, словно речь шла не о гибельной ловушке, а о каком-то пустяковом деле. – Мы одни, а вот французов вокруг – тьма, и дороги, по которой можно уйти спокойно, нет, Ваня. Только та, через которую мы сами себе путь проложим.

Кудряш помолчал, глядя на огонь, потом усмехнулся краем рта – невесело, с задиристым спокойствием, которое в их деле заменяло и молитву, и проклятие.

– А ведь мы, Игнат Пахомыч, привыкли одни драться, – произнёс он, и голос его стал задумчивым, почти мечтательным. – Ты вспомни Дунай и Балканы, когда по тылам у басурман ходили. А Кавказ, когда вдали от армии горцев громили? И там были одни. К ляхам под Варшаву тайным дозором явились – опять одни. Да и тут, в Италии и в Альпах, тоже так. И ничего. И тут прорвёмся.

– Прорвёмся, – подтвердил Пяткин, и в его коротком слове было больше уверенности, чем в любом длинном рассуждении. – Не впервой.

Луковкин, сидевший на сене, поднял голову и отодвинул в сторону пустой котелок, который до этого бесцельно вертел в руках. Лицо его было задумчивым.

– А я вот о чём мыслю, братцы, – промолвил он. – Австрийцы – они же всё знали. Не могли не знать. Знали, что на Корсакова все силы француз копит, чтобы разбить. Знали, что дороги через этот злосчастный Росшток нет, что мулов нам в достатке не будет и что мы в ловушку идём. И молчали. Сидели в своих канцеляриях, в Вене, в своих чистых белоснежных мундирчиках, и ждали, когда мы тут все сдохнем! Чтобы одним со славой и землёй Италийской, которую мы же им и добыли, остаться. Потому что слава эта вот тут им, – и он провёл ребром ладони по горлу. – Потому что это наша слава.

– Значит, так им надо было, – буркнул Травкин, не поднимая глаз. Он сидел на корточках и ровнял бруском штык, убирая зазубрины. – Чтобы мы здесь все перемёрли. Тогда они скажут: русские, мол, не умеют воевать, это всё мы французов били, а они так – сбоку припёка.

– А мы не помрём, – произнёс Жалейкин, не открывая глаз. Голос его был глуховатым, сонным, но в нём чувствовалась та же спокойная, непоколебимая уверенность, что и в словах Пяткина. – Мы пройдём. Через Прагель этот, через Паникс, через что угодно, но пройдём. Потому что мы – русские и с нами Суворов.

– Это верно, – согласился Луковкин. – С таким фельдмаршалом, как наш, не пропадёшь. И без фельдмаршала, небось, не пропали бы, а с ним и подавно.

Пяткин щёлкнул курком винтовки, провёл ещё раз чистым уголком ветоши по стволу, проверяя чистоту, и только тогда поднял глаза на товарищей.

– Ладно, – сказал он, и голос его стал деловитым и спокойным. – Через два часа армия выступает. Проверить ещё раз заряды. В горах лишняя пуля дороже золота, а лишняя минута – жизни. И помните, что Егоров сказал: мы здесь не для того, чтобы геройски погибнуть, мы здесь для того, чтобы живыми дальше пройти.

В другом конце лагеря, у вьюков, где хранились полковые запасы, Рогозин и Колеганов подсчитывали остатки провианта. Александр Павлович сидел на корточках, водя пальцем по столбцам цифр, выведенных на клочке бумаги карандашом. Лицо его, обычно розовое, с румяными щеками, теперь казалось серым, из-под набрякших век глядела тяжелая, накопившаяся за дни перехода усталость. Рядом валялись пустые мешки, рассыпанные по земле крошки от сухарей, стоял чугунный котёл, в котором ещё утром варили кашу.

– На три дня выходит, – изрёк он глухо, поднимая голову. – Если в обрез. А потом только сухари, да и тех по горсти на брата. Вяленое мясо кончилось ещё вчера, крупы – позавчера. Толкана на две засыпки. У местных ничего нет.

– А патроны? – спросил Колеганов. Он стоял рядом, опершись на оглоблю, и сверяясь со своим листом, смотрел на бумагу Рогозина сверху вниз. В его голосе слышалась явная, глухая тревога.

– Патронов – во вьюках по три десятка на брата, ну и у людей с полсотни с собой, не больше, – с сожалением произнёс Рогозин. – Да и те не все добрые – есть подмокшие, есть со слежавшимся порохом. Считай, четверть точно отбракуют. Было бы больше, да сам знаешь, Петрович приказал с другими поделиться. У армии вообще зарядов не осталось. У багратионовских, вон, хорошо если дюжина у каждого была.

– А помнишь, Александр Павлович, что австрийцы говорили?.. – задал вопрос Колеганов. – Идите спокойно, в предгорьях склады боевыми припасами полны, мулов пригонят, и что провиант с фуражом будет.

– Да всё я помню. – Старший интендант тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих пустых мешков. – Как же не помнить. И про мулов помню, и про сухари. И что мы пять дней в Таверне впустую простояли, милости ожидая.

– Вот и я помню, – промолвил провиантмейстер и убрал бумагу за пазуху. – Теперь-то понятно, почему мы столько зарядов с собой везли, почему мулов на свои закупали, почему двойной запас патронов на себе тащили? Говорили, что всё пригодится? И вот…

– Выходит – не зря, – тихо сказал Рогозин, глядя в темноту, туда, где за скалами уже сгущалась ночь. – Ничего не зря, капитан. Главное – чтобы люди выдержали.

– Выдержат, – прошептал Колеганов с потаённой надеждой. – Наши-то уж точно выдержат. Не впервой.

Алексей, выйдя из монастыря, направился не к своему шатру, а медленно пошёл по лагерю, к тем кострам, возле которых люди готовились к выступлению. Он знал по опыту: в тот час, когда всё висит на волоске, самое страшное для солдата – это одиночество и неопределённость. В такой момент он непременно должен видеть своё начальство. И нужно оно не для того, чтобы кричать и строго приказывать, а чтобы оно просто было, чтобы сказало слово, ободрило и посмотрело своим людям в глаза. Тогда и люди будут держаться крепче, потому что знают: их не бросили, их командиры с ними и готовы разделить любые трудности, выпавшие на всех.

Гвардейцы были хмуры, но спокойны. Около одного костра сидели, перебирая патроны, егеря, делали они это не спеша, с той основательностью, которая бывает у людей, знающих цену каждому заряду. Около другого уже закончили с делами и спали, приткнувшись к заплечнику и укрывшись пологом. У третьего двое чинили упряжь, перешивая сыромятный ремень у лопнувшей постромки и неторопливо, вполголоса переговариваясь о чём-то своём, о домашнем, о том, как хорошо будет, когда они вернутся в Россию и больше никогда не увидят этих проклятых гор.

В дальнем конце лагеря, у самого края, где кончались палатки и начиналась россыпь камей, Егоров увидел знакомую фигуру. Илья сидел на большом плоском валуне, поджав под себя ногу, и чистил пистоль, шомполом проталкивая ветошь в ствол. Лицо у него было сосредоточенное и спокойное.

– Не спишь? – спросил Алексей, подходя ближе. – Два часа ведь дали на отдых.

– Подремал, батюшка, – Илья поднял голову, и на лице его мелькнула быстрая, тёплая улыбка. – Да чего спать, когда вот-вот поднимут. Я уж лучше ещё раз оружие проверю.

– И то верно, – Алексей подсел на валун рядом с сыном, глядя, как тот ловко управляется с оружием. – Тоже всё перезарядил, и клинок самолично подправил. Ничего, Ильюха, помяни моё слово – скоро за большим столом будем снова всей семьёй сидеть, а бабушка с мамой на перегонки станут тебе в тарелку горячее подкладывать.

– Хорошо бы, – глубоко вздохнув, промолвил Илья. – Как же я хочу всех увидеть и снова, как когда-то давно, оказаться за этим столом…