Утро встретило колонну густым, молочным туманом, который полз по ущелью, цепляясь за камни и обволакивая солдат холодной, липкой сыростью. Ещё затемно, когда барабаны ударили подъём в долине, небо было чистым и звёздным, но к рассвету на подъёме туман навалился внезапно, как это бывает только в горах, – вроде бы и всходящее солнце должно было освещать путь, а видимость была не дальше вытянутой руки. Шаг за шагом полки поднимались всё выше в горы.

Впереди шла дозорная рота Осокина, следом за ней – авангард полка Егорова и Багратиона, и только потом, растянувшись на несколько вёрст, двигались остальные силы русской армии. В арьергарде, замыкая шествие, тяжело переступали вьючные мулы и казачьи кони генерала Денисова.

– Ну, братцы, теперь уж не до шуток, – негромко произнёс Горшков, оглядывая своё отделение. – Слышали, о чём вчера у фельдмаршала генералы толковали? Нам через хребет Росшток переваливать надо. Восемнадцать вёрст, а дороги, считай, нет. Пастухи только летом скот перегоняют, да и то с трудом.

– А осенью и зимой? Неужто никто не ходит? – спросил Кузька, с надеждой глядя на ефрейтора. – Может, хоть гуськом друг за другом?

– Осенью–зимой – никто, – подтвердил Горшков. – Потому мы теперь вроде как первопутки. Ты, Кузька, гляди под ноги всё время и от меня не отставай. А Тихон пусть сзади присматривает. Ежели что – глядишь, и подхватит.

Южаков, встав, кряхтя поправил лямки заплечного мешка. За спиной у него, помимо обычного груза, были приторочены запасные сапоги и артельный мешок с походным провиантом. Тяжело, но что поделаешь – в горах без запаса не выжить. Тропа после трёх часов хода пошла резко вверх. Сначала было ещё более-менее сносно – валуны и большие камни, присыпанные мелкой осыпью, позволяли идти, не хватаясь за скалы. Но чем выше поднимались, тем круче становился склон и тем чаще приходилось останавливаться, чтобы перевести дух.

– Дыши глубже, Митрофан, – посоветовал идущий во главе дозора Лужин, сам с трудом переставляя ноги. – Воздух тут жидкий, как у болота. Если мелко дышать – в глазах темнеть начнёт, не надышишься.

– Откуда знаешь, дядь Федь? – спросил, с удивлением глядя на фельдфебеля, Мазаев.

– А ты, Митроха, думал, я только в Италиях воевал? – усмехнулся тот. – Мы с их превосходительством ещё в горном Персидском походе такие кручи видали, что эти Альпы – тьфу. Там тоже в горах пришлось полазить. И про воздух этот самый знаем. Да и в болотах пришлось посидеть, когда турку на Дунае били.

Рядом, тяжело дыша, топал Ходкевич. Лицо у него было серым от напряжения, на лбу выступила испарина, но он упрямо лез вверх, стараясь не отставать от головных.

– Фёдор Евграфович, а долго нам ещё карабкаться? – спросил егерь, сглатывая пересохшим горлом.

– А кто ж его знает, – проворчал Лужин. – Сколько надо, столько и пойдём. Ты не думай о том, сколько осталось, ты лучше думай о том, как ногу переставить да как француза первым углядеть, ежели он впереди будет. Шаг за шагом, шаг за шагом – так, глядишь, и дойдёшь.

К полудню туман рассеялся, и перед колонной открылась страшная и величественная картина. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись скалистые гребни, покрытые снегом. Тропа, если можно было назвать тропой узкую полоску между пропастью и отвесной стеной, вилась всё выше и выше, теряясь среди каменных осыпей. Алексей, идущий в голове колонны, то и дело поглядывал на проводника – невысокого, коренастого старика в грубой домотканой куртке и остроконечной шляпе. Антонио Гамма, или, как его называли местные, – каччато́ре – «охотник», появился в лагере ещё затемно. Пришёл на Ратушную площадь сам, без провожатых, перекинулся парой фраз с местным сторожем и замер в ожидании, пока его позовут к генералам. Суворов вышел к нему лично. Старик, завидев седого русского фельдмаршала, снял шляпу и низко поклонился, прижав руку к сердцу. О чём они говорили, никто не слышал, но после разговора Александр Васильевич обернулся к стоящим рядом генералам и коротко бросил:

– Этот человек пойдёт с нами. Передайте войскам: слушаться его в пути, как меня. Он здесь каждую тропу знает.

Теперь Гамма шагал впереди колонны, легко и уверенно ступая по камням, словно всю жизнь только и делал, что лазал по этим кручам. Рядом с ним шёл Суворов. Фельдмаршал был в своём обычном походном сюртуке, накинутом поверх белой рубашки, и в шляпе с широкими полями, защищавшей от ветра. Казачья кобыла, с которой он слез перед подъёмом, ведомая вестовым, ступала осторожно, время от времени тревожно пофыркивая и мотая головой.

Егоров, наблюдавший эту картину, вдруг подумал, что Суворов и Гамма чем-то похожи. Оба – старики, обоим далеко за шестьдесят, но оба держатся так, будто горы для них – родной дом. И если фельдмаршал всю жизнь провёл в походах, то этот швейцарец, видно, тоже не из тех, кто сидит долго у печки.

– Ваше превосходительство, – окликнул его Гусев, догоняя. – Вестовой от Рогозина прибежал, тот просил передать – вьючные начинают отставать. Просит придержать колонну, иначе мулы растянутся на полверсты, а там ведь за нами мушкетёрские полки ещё идут.

– Пусть растягиваются, – ответил Егоров, не оборачиваясь. – Ни к чему их гнать, главное, чтоб в пропасть не срывались. Передайте Александру Павловичу: людей к мулам приставить из рот по двое, мало – по трое и четверо, пусть ведут под уздцы и опекают. А колонну авангарда держать нельзя – у нас каждый час на счету.

Гусев понимающе кивнул и, развернувшись, пошёл назад.

К вечеру первого дня перехода авангард вышел на небольшое плато, затерянное среди скал. Здесь, на высоте, ветер дул с такой силой, что люди с трудом удерживались на ногах. Холод пробирал до костей, несмотря на шинели и башлыки.

– Стоянка! – пронеслось по колонне. – Вставай на ночлег!

Солдаты, обессиленные подъёмом, валились на камни, не в силах шевельнуться. Но отдыхать было некогда – надо было разводить костры, готовить еду, выставлять караулы. Дров здесь, на высоте, не было – только мелкий кустарник, который с трудом удавалось разжечь.

Отделение Горшкова расположилось под нависающей скалой, которая хоть немного защищала от ветра. Дорофеев, превозмогая усталость, отвязал от мешка котелок.

– Надо воды где-то найти, – пробормотал он, оглядываясь.

– Вода там, – Лыков кивнул в сторону, где из дальней расщелины сочился тонкий ручеёк. – Только пока до него дойдёшь, насквозь продует.

Кузька, дрожа от холода, прижался к камню и попытался закутаться в шинель. Зубы его выбивали мелкую дробь.

– Дядька Тихон, холодно, замёрз, сил нет терпеть, – прошептал он.

– Знаю, что замёрз, – буркнул Лыков. – Все замёрзли. Ты вот что, Кузька, вставай-ка да иди с Ильюхой за водой. Движение – оно того, согревает. А мы тут костёр пока разведём хоть из кустьёв.

Кузька нехотя поднялся и, пригибаясь от ветра, побрёл за Дорофеевым к ручью.

Огонь развели с трудом – сырой кустарник дымил больше, чем горел, но всё же давал хоть немного тепла. Над огнём повесили котелок, и через несколько долгих минут, когда вода закипела, засыпали толкан. Запах разварной ячменной муки смешался с запахом дыма и вяленого мяса.

– Эх, сейчас бы панфорте по кулаку на брата, – мечтательно протянул Капишников, доставая из мешка завёрнутый в холстину кусок. – Хоть и жёсткий, а какой сытный. И главное – сладкий, сил прибавляет. Жаль, мало.

– Ты побереги, побереги его, – посоветовал Горшков. – Неизвестно, сколько нам ещё по горам мыкаться. Может, это последний наш привал с горячей едой.

– Не каркай, Фрол Иванович, – поморщился Лошкарёв. – До Швейцарской столицы дойдём, а там, говорят, долины тёплые, трава зелёная, коровы пасутся и даже виноградники есть.

– А ещё сказывают, сыр у них знатный, – перебил Калюкин.

– Слышал я про их сыр, – проворчал Лыков. – Гниль одна, а не сыр. Наши, рязанские али вологодские бабы в сто раз лучше делают.

К ночи ветер усилился, и в горах завыло, загудело, засвистело на все лады. Костры гасли один за другим – ветер раздувал пламя, но тут же забивал его снегом, который вдруг повалил с неба.

– Матерь Божья, – выдохнул Кузька, глядя на кружащиеся в воздухе белые хлопья. – Снег же, дядька Тихон! Снег в сентябре! И какой крупный!

– А ты думал, – отозвался Лыков, закутываясь в шинель и натягивая башлык на самые глаза. – В горах, брат, всё бывает. Ты ложись поближе к камню, спиной, чтоб ветра не было, пологом закутайся и спи. Утром дальше пойдём.

Ночь выдалась страшная. Люди лежали вповалку, прижимаясь друг к другу, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Снег засыпал их, забивался в рукава, за воротники, таял и снова замерзал, превращая одежду в ледяной панцирь.

Алексей не спал. Он обошёл все посты, поговорил с каждым караульным, проверил, как устроились раненые. Потом вернулся к своему костру, где грелись Гусев, Милорадович и ещё несколько батальонных офицеров.

– Холод собачий, – поёжился Живан, протягивая руки к едва тлеющим углям. – Алексей, сколько нам ещё так мучиться?

– Сколько надо, – коротко ответил Егоров. – Гамма говорит, завтра к вечеру перевал пройдём. Если, конечно, буран не разыграется.

– А если разыграется?

– Значит, будем ночевать на перевале ещё, – Алексей пожал плечами. – Другого пути нет.

Милорадович вздохнул и замолчал. Что тут скажешь? Суворов решил – значит, так тому и быть.

Утром подъём был ещё тяжелее, чем накануне. Люди с трудом поднимались, растирая замёрзшие ноги и руки. У многих губы посинели, лица осунулись, глаза ввалились. Но никто не жаловался – все понимали, что отступать теперь некуда. Тропа, засыпанная свежим снегом, едва угадывалась под ногами. Гамма шёл впереди, то и дело останавливаясь и вглядываясь в скалы. Он что-то бормотал себе под нос по-итальянски, но никто, кроме Суворова, не понимал его слов. Александр Васильевич, как и вчера, шёл всё время рядом с проводником. Фельдмаршал был спокоен и сосредоточен, словно этот переход был для него обычным делом. Только иногда, когда ветер особенно сильно бил в лицо, он прикрывал глаза и плотнее закутывался в сюртук.

– Синьор генерал, – обратился к нему Гамма, останавливаясь и указывая рукой вверх. – Там, на той вершине, французский пост. Маленький, человек двадцать. Но они нас увидят. Если мы пойдём напрямую, они успеют предупредить гарнизон в долине.

Суворов прищурился, вглядываясь в скалы. Действительно, на вершине, саженях в трёхстах выше, виднелись еле заметные фигурки часовых.

– Что предлагаешь, друг мой? – спросил он.

– Надо послать людей в обход, – ответил Гамма. – Вон там, – он указал на узкую расщелину, – можно близко подобраться. Тропы никакой нет, но ваши егеря пройдут, я видел, как они ходят. Они зайдут французам за спину и снимут пост без шума.

Суворов обернулся к Егорову:

– Алексей Петрович, не разумеешь по-местному? На той вершине, со слов проводника, пост неприятельский в два десятка штыков стоит. Чтобы не сообщили раньше времени о нас начальству, нужно разбить его. А подступить лучше по той вон расщелине. С этим делом только твои егеря справятся.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – козырнул Егоров. – Есть разбить пост. Лужина ко мне! – отдал он указание следующему по пятам Никите.

Выслушав приказ, фельдфебель молча кивнул и поспешил к своим. Через несколько минут пара десятков егерей из Дозорной роты скрылись в расщелине. Прошло около часа. Войска замерли в ожидании, стараясь не шуметь. Наконец наверху на тропе мелькнула фигура, и до головы колонны долетел короткий свист – условный сигнал.

– Пошли! – скомандовал Егоров.

Колонна двинулась вверх. Когда передовые поднялись на вершину, французского поста уже не было. Пятеро солдат во главе с унтер-офицером лежали на камнях, остальные, связанные по рукам и ногам, сидели у скалы, испуганно глядя на охраняющих их егерей.

Лужин, вытирая тряпицей окровавленный кинжал, коротко доложил:

– Под скалой заряд пороховой был заложен, ваше превосходительство, фитиль мы там сдёрнули. Караул чисто срезали. Тех, кто пытался стрелять, пришлось успокоить. Остальные живые, можно допросить.

– Потом, – махнул рукой Егоров. – Сейчас главное – идти дальше. Вяжите их и тащите с собой. В долине разберёмся.

Несколько часов занял труднейший спуск. За очередным распадком, наконец, открылась широкая долина, залитая солнечным светом. Внизу зеленели луга, виднелись деревеньки, паслись коровы. Контраст с ледяными скалами, только что оставленными за спиной, был разительным.

– Гляньте, братцы! – закричал Кузька, показывая рукой вниз. – Трава! Кругом зелёная трава, деревья и дымок над домами!

– Воистину, после такого – край обетованный, – выдохнул Южаков, с трудом веря своим глазам. – Вот ведь только сквозь пургу брели.

Впереди была жилая равнина, но до неё нужно было ещё добраться. Тропа, размытая дождями, превратилась в скользкое месиво. Люди падали, скатывались вниз, поднимались и снова шли. Мулы скользили, теряли вьюки, и егерям приходилось снова и снова поднимать поклажу, перевязывать ремни, подталкивать усталых животных. Отделение Чижова, помогавшее тащить разобранную гаубицу, особенно тяжело пробиралось по затяжному спуску. Один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой самую тяжёлую часть орудия.

– Стой! – закричал ефрейтор. – Не подходи к краю! Ваше благородие, гаубица сорвалась!

Вьюгов подбежал к обрыву, заглянул вниз. В ста саженях, на острых камнях, лежал разбившийся мул. Орудийный ствол, вывалившись из вьюка, уткнулся в скалу.

– Пропала, – глухо произнёс он. – Одной гаубицей меньше. Эту точно теперь не достать. Ладно, братцы, не убивайтесь. У нас ещё две есть. Как зеницу ока их берегите.

К вечеру колонна, измотанная до последней степени, наконец втянулась в село. Местные жители, завидев русских, попрятались по домам, но несколько стариков всё же вышли навстречу, разглядывая усталых солдат. Гамма переговорил с ними, потом подошёл к Суворову.

– Синьор генерал, это Мутенская долина, – оповестил он. – Дальше, за теми дальними горами, Швиц. Но я слышал от местных жителей, что там французы. Много французов. Целая армия. И они ждут вас.

Суворов нахмурился:

– Откуда они знают?

– Они говорят, что несколько дней назад пастухи слышали стрельбу с северной стороны. Сильную стрельбу. А потом в Мутен пришли беженцы и сказали, что русские, которые были под Цюрихом, разбиты.

Фельдмаршал молчал, глядя на заходящее солнце.

– Ладно, – промолвил он наконец. – Завтра разберёмся. А сегодня – отдыхать. Всем отдыхать.

Лагерь разбили прямо на окраине деревни. Костры зажглись, как только стемнело. Солдаты впервые за трое суток могли снять промокшую одежду, обсушиться и перевязать раны.

Отделение Горшкова расположилось у большого камня, за которым быстро развели огонь. Южаков, не обращая внимания на усталость, подвесил на костровой шест котелки и принялся заваривать толкан.

– Эх, хорошо-то как, – блаженно произнёс Лыков, вытягивая ноги. – Все жилы ломит, но ведь живой. А мог бы там, на перевале, у этого моста Чёртова, как Егорка наш, остаться.

– Ты, Тихон, не каркай, – осадил его Горшков. – Живой – и ладно. Завтра, может, ещё тяжелее будет. Слыхал, что Гамма Суворову говорил? Французы нас большим числом впереди ждут.

– Пусть ждут, – отозвался Капишников. – Нас кто только не ждал. И турки, и ляхи, и эти безбожники тоже теперь. Всех били, и их разобьём.

Кузька, закутанный в башлык, сидел рядом и молча глядел на огонь. Он думал о том, что всего несколько дней назад они были в Италии, где светило жаркое солнце и можно было не заботиться о постое. А теперь – снег, ветер, холодные камни, и впереди новые кровавые бои.

– Дядька Тихон, – спросил он вдруг, – а домой мы точно вернёмся? Неужто есть выход из этих гор?

– Конечно вернёмся, – уверенно ответил Лыков. – И выход обязательно найдём. Главное – живыми остаться. А для этого шустрить нужно и друг за друга держаться. Враг в тебя стрельнуть хочет, Кузя, ты быстрей его выцеливай. Штыком норовит ткнуть – раньше его коли. Да что я тебе объясняю, ты уже и сам хваткий, вон как за тем тоннелем двух французов одолел.

– А ты неужто видал, дядь Тихон?

– Конечно видал, – кивнул тот. – Я со своим справился и к тебе на подмогу. А ты уже и сам.

– Ну да, повезло, – тихо произнёс Кузька, – в стволе пуля была, а так бы там и остался.

Ночь опустилась на долину. Где-то вдалеке залаяли собаки, замычали коровы, которых местные крестьяне загоняли в хлев. Мирная, спокойная жизнь текла своим чередом, и только русские солдаты, сидевшие у костров, знали, что завтра этот покой будет нарушен грохотом выстрелов и лязгом штыков.

Егоров сидел у разведённого возле шатра костра и писал донесение о прошедшем бое. Рядом с ним примостился Гусев, переписывавший набело реляции о потерях.

– Алексей Петрович, – произнёс он, поднимая голову. – А ведь мы чудом проскочили в долину. Если бы не этот Гамма, который каждую расщелину знает, если бы не дозорные егеря, снявшие пост… Не знаю, сидели бы вообще тут. Там ведь пудов сто пороха было заложено под скалой. Только подожги фитиль – и всё, и как под Чевой обвалом бы нас накрыло.

– Просто так чудес не бывает, Сергей, – ответил Егоров. – Это всё кропотливый труд. Ну и, согласен, хоть немного везения. – Он помолчал, потом добавил: – Ты лучше скажи мне, сколько людей в последних боях потеряли?

Гусев вздохнул:

– Тридцать девять убитых, шестьдесят пять раненых. Одиннадцать – тяжело, в армейский госпиталь сдали, он сейчас в местном монастыре расположился. Врачи говорят, тяжёлых с собой не повезём, верная смерть. Так что часть лекарей тут с ними останется. И мулов жалко: дюжина в пропасть сорвалась. Ну и гаубицу одну потеряли.

– Да-а, потери, – покачал головой Алексей. – Тяжело переход даётся, хоть и готовились. Вечная память ребятам. – Он перекрестился и убрал бумаги. – Иди отдыхай, Сергей. Завтра тяжёлый день будет. Чует моё сердце, не зря Гамма про французов с местными и Суворовым толковал.

Гусев козырнул и ушёл. Егоров остался один. Он сидел у костра, глядя на догорающие угли, и думал о том, что самое страшное в этом походе ещё впереди. И о том, что до России всё ещё так же далеко.