После победы при Нови армия медленно стягивалась обратно к Алессандрии. Раненых везли на повозках, иные брели сами, опираясь на ружья или на плечи товарищей. Пыль над дорогой стояла столбом, въедалась в пропотевшие мундиры. Трофейные знамёна несли свёрнутыми в голове колонн, и солдаты, глядя на них, ободрялись.

Лагерь раскинулся северо-восточнее города на равнине, у слияния рек Бормида и Танаро. Солдаты разбивали палатки, разводили костры, доставали с повозок артельные котлы. Лекари обихаживали раненых – промывали им раны, накладывали повязки, меняли корпию.

Кто-то из солдат помогал товарищам, иные просто сидели у огня в изнеможении.

Лыков, пристроившись рядом с Южаковым, молча помешивал в котле кашу. Раненое плечо и нога ныли, но Тихон не жаловался.

– Много наших полегло? – спросил он негромко.

Южаков ответил не сразу:

– Из роты – восемь человек. Трофимов, Щербак, Косой… из второго взвода один, из четвертого двое. Дюжину в лазарет увезли, небось видал, пока самого не выпустили. Ну и Елистрат из артели. Ему в последней атаке картечина прямо в сердце попала.

Лыков крякнул и, покачав головой, уставился в огонь. Подошёл Горшков, присел рядом на корточки.

– Слышали, братцы? – произнёс он негромко. – Фельдфебель Милушкин сказывал, что наши генералы с цесарцами опять бранятся. Суворов, говорят, на Меласа вновь ором кричал: вы почему, дескать, врага не преследовали?! Француз, мол, уходит, а вы на месте стоите!

– А что тот? – спросил Кузьма, поднеся к костру сучья.

– А что он? – Ефрейтор пожал плечами. – Покраснел как рак и молчит. И свита его тоже молчит. Чего им сказать?

– Казаки наши, говорят, хорошо французов гнали, – добавил Южаков. – Денисов со своими молодцами чуть ли не до самых гор их рубил. А сколько пленными пригнали. Если б не казаки, ушёл бы Моро подобру-поздорову. А так вон как – тысячи пленных, пушек под сорок штук захватили, ещё и знамёна.

– А цесарцы? – вставил Кузька.

– А цесарцы сзади тихонько шли. Подбирать трофеи, видать, примерялись.

– Эх, – вздохнул Капишников. – Им бы только крепости свои забрать. Мантую, Тортону… А нам что?

– А нам, похоже, опять в горы, – буркнул Лыков. – Слышал я, Швейцария впереди. Туда хотят нас погнать. А там ведь снежные Альпы, и скалы похлеще тех, что у Чевы.

Разговор угас сам собой. Усталость брала своё.

Ближе к концу августа по полкам полетел приказ: строиться для объявления высочайших милостей. Солдаты, ворча, натягивали мундиры, драили пуговицы песком, натирали суконкой. Строились долго – армия была большая, полки растянулись по всей равнине. Наконец из штабного шатра вышли генералы. Суворов появился лёгкой, пружинистой походкой, в своей неизменной белой рубашке и с мальтийским крестом. Рядом, так же неотлучно, держался великий князь Константин Павлович. Австрийские генералы традиционно выстроились с одной стороны, русские – с другой. Адъютант развернул свиток и начал громогласно зачитывать:

– За победу при Нови объявляется высочайшая благодарность всем чинам, в сражении участвовавшим!

Пауза. Строй русских войск грянул традиционное «ура». Австрийцы молчали.

– Наипаче же отличаются… – Адъютант перечислил полки, и среди них снова, как и после Треббии, прозвучал лейб-гвардии егерский. Лыков встрепенулся, забыв про больное плечо.

– Наш! Наш, братцы! Ура! – крикнул он, и его поддержали сотни голосов.

– …Полку жалуются пять орденов Святой Анны третьей степени для обер-офицеров и тридцать медалей для нижних чинов, – продолжал зачитывать свиток адъютант. – Кресты и медали именные…

Когда зачитали фамилии награждённых, в строю зашумели. Лыков своей не услышал, зато прозвучали имена артельных товарищей: Лошкарёва Нестора, Калюкина Елизара и Дорофеева Ильи.

– А тако же, – продолжал адъютант, – всем нижним чинам, участвовавшим в сражении, выдается по два рубля на человека.

– Два рубля, – крякнул кто-то в строю. – Это хорошо. К прошлым прибавка.

Вечером поминали павших. Через пару дней по лагерю разнёсся слух: из Вены прибыл курьер с наградами для русских генералов.

– Австрийцы спохватились, – шутил Суворов. – Наш государь-то награждает, а они в стороне. Неудобственно, вот и сподобились.

Алексей сидел над картой, когда в палатку заглянул вестовой:

– Ваше превосходительство, фельдмаршал велел всем генералам к пополудни в штабном шатре быть. Говорят, австрийцы наградные кресты привезли. И от сардинского короля тоже прибыл посланник с наградами.

К указанному времени у штабного шатра собрался весь генералитет союзных войск. Багратион, Милорадович, Дерфельден, Каменский. Розенберг, Повало-Швейковский, Егоров и казачьи генералы – все при полном параде. Австрийцы выстроились отдельно: Мелас, Край, ещё несколько генералов в белоснежных мундирах. С правой стороны, чуть поодаль, стоял сухощавый человек в мундире сардинского двора – посланник короля Карла-Эммануила. Суворов поглядывал на союзников с ироничной улыбкой.

– Господа, – начал Мелас по-французски, – его величество император Франц, в знак признательности за доблесть, проявленную русскими войсками в сражениях при Нови и Треббии, повелел вручить достойнейшим высокие награды Венского двора.

Суворов, слушавший перевод, оживился:

– А что, господа австрийцы, небось, самые красивые кресты тем припасли, кто ваши пушки под Треббией спасал?!

Мелас запнулся и, сделав вид, что не расслышал, продолжил речь. Первым вызвали Багратиона. Князь Пётр Иванович шагнул вперёд. Край протянул ему коробочку с Командорским крестом Марии Терезии 2-й степени, внутри него лежал белый эмалевый крест с расширяющимися концами, в центре которого на бело-красном поле сияла надпись «FORTITUDINI». Тут же была и лента для ношения на шее с красно-бело-красной полосами. Багратион принял награду, коротко кивнул и отошёл на своё место. Следом вызвали генерала Милорадовича. Михаил Андреевич принял свой командорский крест и, взглянув на Суворова, чуть заметно улыбнулся.

– Генерал-майор Егоров, – объявил адъютант.

Алексей шагнул вперёд. Край вручил ему точно такую же коробочку, как и всем: Командорский крест ордена Марии Терезии второй степени. Встав на место, Алексей открыл коробку. На бархате лежал белый крест с золотыми лучами на красно-бело-красной ленте – такой же, как у Багратиона и Милорадовича.

Суворов подошёл ближе и, улыбаясь, заглянул:

– А, Алексей Петрович! Командорский крест – орден важный. Носи, генерал. Заслужил! Даже Венский двор тебя признаёт.

Когда австрийцы закончили церемонию, вперёд выступил сардинский посланник. Он говорил по-итальянски, и адъютант переводил:

– Его величество король Сардинии освободителям Пьемонта в знак вечной благодарности жалует…

Он подошёл к каждому из награждённых и вручил лично – Багратиону, Милорадовичу, Егорову, Дерфельдену, Розенбергу – орден Святых Маврикия и Лазаря. Достаточно необычный белый «клеверный» крест Святого Маврикия был совмещён с зелёным, с раздвоенными концами, крестом Святого Лазаря.

Егоров, приняв вторую награду, учтиво поклонился посланнику. Суворов, наблюдавший за этим, усмехнулся:

– Благодарствуем, ваше превосходительство. Передайте королю: русские солдаты помнят, кто ценит их службу. Кланяйтесь его величеству от всех нас. Скажите: Суворов и его чудо-богатыри всегда помнят добро.

Посланник учтиво склонил голову в ответ.

Церемония закончилась, и приглашённые стали расходиться. Алексей шёл рядом с Багратионом.

– Что скажешь, Пётр Иванович? – спросил он князя. – С чего бы это у цесарцев такая невиданная щедрость и внимание вдруг?

– А что тут сказать, – Багратион усмехнулся. – Видать, конец нашему походу близится, Алексей. Всю Италию для них мы отвоевали, теперь просят на выход. Так что награды эти – вроде отступного, чтоб не серчали. Но ты прав, носим, небось заслужили.

Они разошлись по своим полкам. Вечером в лагере говорили об австрийских наградах. Солдаты, сидя у костров, перекидывались репликами:

– Вишь как, и от цесарцев чего-то прилетело нашим генералам.

– Пусть носят. Лишь бы в деле не подводили и о солдате думали.

– А что с провиантом, братцы? – спросил кто-то. – Говорят, цесарцы порцион урезали?

– Урезали, – подтвердил Гнездилов. – Вместо двух фунтов хлеба – полтора на брата. И крупы меньше.

– Это почему?

– А потому, что сами себе на уме, – ответил недовольно унтер-офицер. – Им лучше свою армию кормить, а на нас жалеют.

– Чёрт бы их драл, – проворчал Шубников. – А мы за них свою кровь проливаем. За тыщщи вёрст от России!

– Ладно, будя! – оборвал Гнездилов. – Суворов разберётся. На то он и фельдмаршал.

Прошло ещё несколько дней. Жара не спадала, но по вечерам уже тянуло прохладой с гор. В начале сентября, когда осаждённая Тортона наконец сдалась, в лагере узнали новость: русские войска выступают в Швейцарию. Приказ был подписан Суворовым, но все понимали – это требование союзников.

Наутро Егоров вызвал к себе всех батальонных и ротных командиров, а с ними провиантмейстера и поручика Вьюгова. На походном столике лежала карта, где виднелись горные хребты.

– Господа, – начал он, когда все собрались. – Мы идём в горы. Кто на Кавказе или в Балканах был, тот знает, каково там. Сапоги и сухари – главное. Если пороха нет, и на штыках можно пробиться, а вот без хорошей обуви и провианта – беда. Австрийцы обещают помочь, но я им не верю. Будем готовиться к переходу сами. – Он обвёл взглядом офицеров. – Самое первое, повторюсь – это обувь. Александр Павлович, вы с ротными самолично проверите: чтобы у каждого егеря была при себе запасная пара сапог. Трофеев после Нови в избытке. Сапожникам полковым и артельным умельцам приказ: перебрать всё, подшить, подогнать. Чтоб ни одной дырявой подмётки не было, и голенища посильней расширить.

Рогозин кивнул.

– Второе – это провиант. Австрийцы о нас в горах не позаботятся, будьте уверены. Значит, везём всё сами. Колеганов, – Алексей повернулся к провиантмейстеру, – вы завтра же едете в Милан. Закупаете там ручные мельницы, большие сковороды для обжарки и сушки, мешки кожаные. Всё, чтоб из зерна толкан делать. Злаки: ячмень, пшеницу и овёс – закупите там же. Наши нестроевые сами всё переработают. Про вяленое мясо не забудьте. Панфорте побольше у населения и купцов найдите. Вон как оно себя хорошо показало. Ну и крепкого, той же граппы, чтобы раны промывать.

Колеганов кивнул, делая пометки на бумаге.

– Третье – порох и патроны. Вьюгов – это ваша забота. Накрутить патронов как можно больше. Пороху и свинца брать с запасом. Волонтёрам особое задание – отлить их остроконечные пули.

Поручик, прищёлкнув каблуками, козырнул.

– И ещё. В Милане, в цитадели, как я знаю, есть старые склады. Говорят, там в своё время гренады лежали – и ручные мортирицы. Поедете с пионерами прямо туда. На месте всё проверите, переберёте, фитили и пороховую начинку замените. Поверх корпуса дроби на смолу нужно наклеить. Ну ты и сам помнишь, мы уже такое обсуждали с тобой. В горах, там, где пушку не протащишь, гренады сильно пригодятся.

– Есть! – Вьюгов понимающе кивнул.

– Четвёртое – мулы. Австрийцы обещали в Таверно полторы тысячи голов подогнать. Я им не верю. Колеганов, когда будете в Милане на провиантском закупе, разузнайте, где можно купить мулов у местных. На полковые деньги – сколько сможем возьмём. На них загрузим те три горные гаубицы, что у Чевы взяли. Они на три части разбираются, так что мулы увезут. На других – порох, патроны, провиант с фуражом.

– Понял, ваше превосходительство, – произнёс полковой провиантмейстер. – Будет исполнено!

– Пятое – лошади. Воронцов, всех коней эскадронных – под вьюки. В горах кавалерия нам без надобности, а вот груз везти как-то надо.

Капитан помрачнел, но вздохнув, понимающе кивнул.

– Шестое – тёплые вещи. В Альпах уже в сентябре на перевалах снег лежит. Опыт Кавказа, нашего Персидского похода, надеюсь, все помнят? Там без зимних вещей – смерть. Иван Николаевич, – он посмотрел на провиантмейстера, – ты в Милане посмотри, что есть из тёплого, к тем же шерстяным одеялам, попонам приценись. За материю шерстяную поторгуйся, чтоб наши егеря в артелях башлыки пошили. Хорошая защита от ветра. Помните, на Кавказе местные с такими ходили? Капюшон на голову, длинные концы вокруг шеи – красота! Не зря же казаки на Моздокской линии сию одёжу переняли. Потому как удобственная она для гор.

Колеганов записывал.

Офицеры после большого сбора расходились озабоченные, переговариваясь между собой на ходу.

Первые дни сентября выдались ясными. Солнце днём пекло как и летом, но в вечернем воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада. С севера, с недалёких отсюда от Альпийских гор, ветерок приносил свежесть.

В полку готовились к выступлению. Чистили оружие, перебирали патроны. Рогозин носился по лагерю, проверяя работу егерей:

– Сапоги всем подшить! Подошва отвалится на перевале – босиком пойдёшь! Почему на запасных голенища узкие?! – доносился порой его крик.

В Милан уехали обозы. Колеганов – за зерном, походным припасом и мулами. Вьюгов с пионерами – в цитадель, колдовать над гренадами.

Через четыре дня Колеганов вернулся. Привёз ручные мельницы, большие металлические листы для обжарки муки, тюки с шерстяной тканью и мешки с провиантом долгого хранения. Зерно закупил в ближних селах. Мулов пригнал три десятка – горных, жилистых. Как рассказывал капитан, за них он торговался до хрипоты, цену сильно сбить не смог, но всё же купил.

Вьюгов задержался в Милане. В старых казармах цитадели его пионеры чистили найденные гренады от ржавчины, меняли в них фитили на новые и, засыпав вовнутрь свежий порох, заливали смолой затравочные отверстия.

К концу недели подготовили три больших ящика. Все ручные мортирки[18] забраковали по причине их крайне неприглядного, ржавого состояния. При испытании две из них разорвало, и если бы не опыт и работа при выстреле на расстоянии, были бы жертвы. И всё же, когда Семён вертел в руках это неказистое орудие старины, в его голову закрадывались мысли, а не сделать ли что-то подобное, но гораздо лучше. Конечно потом, когда полк вернётся в Россию и у него опять будет его опытная мастерская, как и обещал генерал.

Вечером в шатёр к Егорову зашёл Живан.

– Не спишь, Алексей? – спросил он, садясь на чурбак. – А ты слыхал, что нам порцион опять режут? Сегодня австрийцы полтора фунта печёного хлеба на солдата выдавали, а завтра, говорят, вообще один будет. Потом только сухари. Рогозин в армейских складах был, а там пусто, говорит, хоть шаром покати, а о мясном приварке вообще речи нет.

– Слышал, – ответил Егоров, вставая с топчана. – Потому своих мулов и закупаем с провиантом.

– Думаешь, в горах с продовольствием совсем туго будет?

– Уверен, – кивнул Алексей. – В Пьемонте австрийцы ещё как-то нас снабжают, а в горах бросят. Вот там и придётся думать, как боеспособность полка сохранить. Мирной прогулки в Альпах не будет.

Милорадович помолчал, потом, решившись, спросил:

– А Суворов что? Неужто не видит, что цесарцы творят?

– А что Суворов? – Егоров пожал плечами. – Сказал, на австрийцев большой надежды нет. Что тяжело будет. Я предлагал ему и обоз вьючный самому собрать, и маршрут поменять, не идти на Сент Готар, а в обход через Баварию. Говорит, что нам непременно нужно поспеть на подмогу корпусу Римского-Корсакова на Рейне, а через перевалы это наикратчайший путь. Да и Венский двор обещал в избытке мулов доставить, чуть ли не полторы тысячи голов от австрийцев сейчас ждём. Потому и тянем с выходом. Дескать, чтобы от нас избавиться, всё одно дадут они вьючных, никуда не денутся. Ты же Александра Васильевича знаешь, Живан. У него своё виденье. «Не бойся, орёл, прорвёмся! – кричит. – Неужто русский штык да через Альпы не прорвётся?»

– Да-а, Альпы, – вздохнул Живан. – Ну что же, будем готовиться к скорому выходу. Заканчивается у нас, значит, Итальянский поход, впереди Швейцария.

Под утро по армейскому лагерю побежали вестовые с выписками из приказа фельдмаршала: «Выступать в поход сегодня же поутру. Маршрут: Таверно – Сен-Готард. Всё необходимое взять с собой. На австрийцев не надеяться. Суворов».

Алексей, свернув бумагу, сунул за обшлаг. Выйдя из палатки, посмотрел на светлеющее с восточной стороны небо. Где-то в покрытом сумерками лагере перекликались часовые. Кто-то ворочался и стонал во сне у догорающего костра. Пахло дымом, лошадьми и чем-то кислым. Пора.

– Барабанщик, бить зарю!