После победы у Треббии армия разбила лагерь на Пьемонтской равнине, и солдаты жили своей повседневной лагерной жизнью. Июльское солнце палило нещадно, выжигая траву на холмах и превращая ровные поля вокруг палаток в раскалённую сковороду.

С большим обозом из Милана прибыли в полевой лагерь и излечившиеся от ран. В маршевой колонне шагал подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров Илья.

– Без нас француза разбили, – сетовали идущие рядом офицеры. – Сказывали, жаркое дело при Треббии было. Но наши хорошо Макдона́льду морду набили, до самых Апеннин без оглядки бежал. Фельдмаршал наш, сказывают, в Санкт-Петербург большие наградные списки отослал. Небось не оставит государь без милости. Удастся ли теперь отличиться?..

В лейб-гвардии егерском полку наступили те скучные, тягучие дни, когда люди уже отдохнули, отоспались, привели себя в порядок, а серьёзных новых дел всё не было.

Отделение Горшкова облюбовало себе место в тени старого платана, что рос у изгиба пересохшего ручья. От воды осталось только сухое каменистое русло, от которого ещё больше припекало, но густая тень спасала егерей от послеполуденного жара.

Южаков сидел на корточках, разложив перед собой на холстине патроны. Дело привычное, неторопливое – перебрать все заряды, проверить, не поистёрлась ли бумага, не высыпался и не отсырел ли порох. Те, что вызывали сомнение, Иван откладывал в сторону – потом новые скрутит. Остальные ровными рядками укладывал обратно в подсумки.

Лыков, припадая на левую ногу, ковылял меж товарищей. Рана, полученная под Треббией, заживала, но оставила память – при ходьбе Тихон заметно приволакивал ногу, и это его злило. Своё дурное настроение ветеран вымещал на молодых.

– Кузька! – гаркнул он, заметив, что молодой егерь задремал, прислонившись спиной к стволу. – Ружьё протри! Грязь на замке вон, опять затравочное в бою забьётся.

Кузьма лениво приоткрыл глаза, покосился на фузею.

– Да чисто оно, дядька Тихон, – пробормотал он сонным голосом, – я только утром её чистил.

– Утром! – Лыков, подковыляв ближе, ткнул пальцем в замок. – А это что? Пыль! А это? Смазка слежалась! Давай, давай, не ленись. Солдат без ружья – что баба без подола. Вон Иван патроны перебирает, а ты спишь.

Кузька вздохнул и, не желая далее пререкаться, потянулся за ветошью. Лыков, удовлетворённый, поковылял дальше.

– Наум! – окликнул он другого молодого егеря, развалившегося на жухлой траве. – Патроны все перебрал?

– Было дело, – не открывая глаз, отозвался тот.

– Было да сплыло, – не унимался Лыков. – Ты пересчитай, перебери, а то вдруг бой, а у тебя нехватка. Лишний патрон, он завсегда пригодится. Вон, ефрейтор наш сколь раз говорил: бережёного Бог бережёт.

Южаков, подняв глаза от патронов, усмехнулся:

– Ты, Тихон, ногой-то не майся. Хромаешь, а туда же, всё бегаешь, командуешь тут. Опять склоку развёл. Сел бы лучше, отдохнул. Вон, под платаном хорошее место есть.

– И ничего я не разводил. Кто молодым, окромя нас, бывалых, как надо укажет, – проворчал тот, но всё же присел и вытянул раненую ногу. – Нога-то, она, конечно, побаливает, да ничего. Всё одно когда-никогда заживёт. Главное, что живой, и даже лекаря ничего не оттяпали. А ты вот, Ваня, лучше скажи, сколько нам ещё тут в пыльном поле сидеть?

– А кто ж его знает, – Южаков пожал плечами. – Начальству виднее. Сказано было ждать – значит, надо так. У начальства ведь своё разуменье, нам простым смертным недоступное.

– Ждать, ждать, – передразнил Лыков. – Всё ждать, пока эти… – он кивнул в сторону, где за пересохшим руслом белели палатки австрийских союзников, – пока они свои крепости соизволят забрать. Им же Мантуя, Тортона нужна, чтоб их… А нам тогда что? Нам опять за них кровь проливать? Оно нам надо за тыщщи вёрст от родной земли?

– А ты не балаболь, – осадил его подошедший Горшков. Ефрейтор, присев рядом, вытер пот со лба. – Раскукарекался словно петух на плетне. Слышал я у фельдфебеля Милушкина, что наши генералы с цесарцами ругаются по-чёрному. Говорят, сам фельдмаршал на них о́ром кричал, что они, дескать, ему всю задумку в этой кампании срывают. А те ему в ответ, что пока эти крепости не возьмут, француза в горах не тронут.

– А мы-то тут при чём? – подал голос Лошкарёв, подняв голову. – Мы уже своё тут сделали. Сколько французов били, пусть и они теперь сами воюют.

– Эх, Нестор, – вздохнул Горшков, – нешто не понимаешь? Австрияки без нас никуда. Они и пули боятся, и штыка тоже. Пока мы рядом, ещё туда-сюда, хорохорятся. А как только уйдём – тут же хвосты подожмут. Вон, бают, под Треббией их Мелас этот еле ноги унёс, когда французы нажали. Кабы не Суворов и наши штыки, до Вены бы бежали.

– И то верно, – согласился Капишников, подходя к тлеющему костру. – Я сам видел, как цесарцы драпали. До реки совсем чуток оставалось. А потом наши гренадёры их штыками заслонили, они и встали. Ещё ведь и нос воротят, султанами своими трясут.

– Султаны у них – во! – Лошкарёв показал на пол-аршина от головы. – А в деле – тьфу. Одно баловство.

Разговор прервал ротный вестовой, подбежавший к Горшкову. Молодой егерь, запыхавшись, выдохнул:

– Фрол Иванович, велено всем отделениям у шатра их благородия собираться. Говорят, курьер из Петербурга прибыл, от самого императора. Их превосходительство велел всем поскорее в поле строиться.

– Ну вот, – Лыков, оживившись, поправил перевязь. – Может, награды какие? Али премиальные за Треббию выдадут? Вон за Адду по два рубля аж на брата перепало.

– Награды так награды, – произнёс Горшков, поднимаясь и одёргивая мундир. – А ну, братцы, подтянись! Ружья на плечо! Пока идём, суконкой пуговицы чтоб натёрли! Встанем, с сапог пыли сбить не забудьте. Кузька, не спи!

Не прошло и получаса, как гвардейский полк занял своё место в строю среди выстроенных подразделений армии. Егеря стояли ровными шеренгами, сверкая начищенными пуговицами и стволами ружей. Впереди, на правом фланге, собрались старшие офицеры: Живан Милорадович, Гусев Сергей, Хлебников, Скобелев, Дементьев, Рогозин. Живан, как всегда, был при полном параде – сверкающий золотом мундир, георгиевская сабля на боку, кресты на груди. Рядом с ним стоял, что-то негромко рассказывая, Гусев, и они оба поглядывали в сторону штабной палатки, откуда должно было появиться начальство.

– Сергей, как думаешь, чего ждать? – негромко спросил Милорадович.

– Скорее всего, благодарность зачитают, а может, и награды дадут, – так же тихо ответил Гусев. – Слухи ходят, что государь весьма доволен армией. А там, дальше и до новых дел недалеко. Французы-то ещё не добиты. У Генуи большие силы копят. И с Парижа на смену Моро нового главнокомандующего – Жубера – обещали прислать.

Наконец полог шатра откинулся, и из него начали выходить генералы. Первыми, как обычно, появились австрийцы – фельдмаршал Мелас, грузный, величественный, в белоснежном мундире, расшитом золотом, с огромным султаном из белых перьев на шляпе. Рядом с ним шествовал генерал Край – сухой, желчный, с длинным носом, его султан был поменьше, но тоже колыхался при каждом шаге. За ними следовали Отт и ещё несколько штабных офицеров, все в белоснежных мундирах, все с султанами, все напыщенные и важные.

Солдаты в строю переглядывались – ну чисто павлины. За австрийцами вышли русские. Багратион – смуглый, с большим орлиным носом, обрамлённым густыми бакенбардами, в мундире, запылённом после недавних учений, но с той особой, лихой осанкой, которая отличала его от всех. Следом за ним Дерфельден – пожилой, седовласый и прямой, как шомпол. Розенберг – грузный, с тяжёлым взглядом на одутловатом лице. Михаил Андреевич Милорадович – сверкая золотом орденов и довольной улыбкой. Два казачьих генерала, генерал-майор Каменский и, наконец, Егоров – в простом походном мундире, с той же твёрдой, спокойной уверенностью, что и всегда.

Самым последним вышел Суворов. Худощавый, среднего роста, с резкими, подвижными чертами лица. Седая голова – без парика, без буклей и пудры. Волосы, коротко остриженные, зачесаны назад и чуть торчат на висках – по-солдатски. Лицо чисто выбрито. Глубоко посаженные глаза у фельдмаршала глядели остро, живо, с весёлым прищуром. На нём была привычная белая, холщовая рубаха, поверх которой надет лишь мальтийский крест на чёрной ленте – награда государя. Когда он появился, все взгляды устремились на него. В этой сухощавой, стремительной фигурке чувствовалась такая несгибаемая сила, такая воля, что рослые австрийские генералы в своих расшитых золотом мундирах и напудренных париках рядом с ним казались всего лишь разряженными куклами. Кто-то из солдат в задних рядах выдохнул: «Орёл!»

Рядом с Суворовым, в полушаге позади, держался великий князь Константин Павлович – молодой, взволнованный, с горящими глазами. Он жадно впитывал каждое движение полководца, каждое его слово.

Генералы выстроились полукругом перед строем. Австрийцы встали с левой стороны, русские – с правой. Александр Васильевич занял место в центре. Он обвёл взглядом ряды войск и кивнул адъютанту, стоявшему тут же с большим свитком в руках.

– Читай, голубчик. А я послушаю, что там государь наш батюшка жалует своим чудо-богатырям.

Адъютант шагнул вперёд, развернул большой свиток и зычным голосом начал:

– Войскам союзной армии, под командованием его сиятельства графа Суворова-Рымникского, объявляется высочайшая благодарность государя императора Павла Петровича за доблесть, проявленную в сражениях при Адде, Треббии и в горных Лигурийских перевалах!

Линия русских полков подобралась, грянуло громогласное троекратное «ура». Австрийцы стояли молча.

Когда крики стихли, адъютант продолжил:

– Наипаче же отличаются полки, кои явили примеры мужества и храбрости, достойные подражания. Среди них – гренадерские полки Розенберга и Дерфельдена, казачьи полки Денисова, Грекова и Поздеева, а также мушкетерские полки… – Он перечислял ещё, и при каждом названии полка солдаты его взрывались радостным кличем.

Когда очередь дошла до егерей, Лыков аж подпрыгнул на месте, забыв про больную ногу.

– Наш! Наш! – заорал он, и его поддержали сотни голосов.

Адъютант поднял руку, призывая к тишине.

– А также повелеваю: за отличное мужество и храбрость жалуется командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского командир лейб-гвардии егерского полка генерал-майор Егоров Алексей Петрович!

Алексей, шагнув вперёд из генеральской линии, подошёл к фельдъегерю. Тот, бережно достав из сумки небольшую кожаную коробочку, обитую внутри малиновым бархатом, вручил её генералу. Егоров открыл – на бархате лежал белый эмалевый крест с раздвоенными золотыми лучами на широкой чёрной ленте – командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского[16].

Суворов, наблюдавший за этой сценой, одобрительно кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все стоящие рядом, произнёс:

– А ведь достойная награда достойному генералу, господа. Уж я-то знаю, воочию видел, как он под Треббией дрался. Поздравляю, Алексей Петрович! Теперь ты у нас не просто генерал, а мальтийский кавалер, и все недоразумения позади.

– Полку жалуются двадцать аннинских крестов третьей степени для отличившихся обер-офицеров, – продолжал озвучивать адъютант, – и шестьдесят аннинских медалей для нижних чинов. Кресты и медали именные, у каждой – фамилия награждённого. Наградной список составлен командиром полка и заверен главнокомандующим. Милостью божьей государем императором всероссийским Павлом Петровичем утверждён!

Он кивнул фельдъегерю, и тот открыл большую деревянную коробку. На южном солнце блеснули ряды новеньких крестиков – красных с золотым, и серебряные медали с таким же крестом на лицевой стороне. Рядом лежал свиток с именами. Адъютант зачитал несколько офицерских фамилий. Потом перешёл к нижним чинам. Когда прозвучало «ефрейтор Горшков Фрол», в строю раздалось одобрительное «ура». Сразу за ним следовали – «егерь Южаков Иван», «егерь Лыков Тихон», и ещё десяток знакомых имён.

– При сем, по высочайшему повелению, награждённым нижним чинам выдаётся единовременное денежное пожалование: рядовым – по 30 рублей, младшим унтер-офицерам – по 50, фельдфебелям и подпрапорщикам – по 100 рублей.

Лыков, услышав свою фамилию и про деньги, аж прослезился – от нежданной радости. Смахнув ладонью влагу с глаз, он толкнул Южакова плечом:

– Слышь, Ваня! Целых тридцать рублей! И медаль! А ты говорил – ничего не дадут…

– Молчи уж, герой, – усмехнулся друг, но по глазам было видно – рад не меньше.

Суворов, дождавшись, когда после всех читок стихнут радостные крики, шагнул вперёд и заговорил сам. Голос его, живой и удивительно звонкий, перекрыл гул:

– Ребята! Чудо-богатыри! Государь вас жалует – значит, заслужили! Кто кровь и пот геройски проливал – тому честь и слава! А кто не проливал – успеет ещё награды заслужить! – Он хитро прищурился, обводя взглядом строй. – Война, братцы, не кончена. Француз ещё силён. Новую армию за горами собрал, Жубера обещали прислать к нам, любимца Директории. Но мы и его разобьём! Бог даст, император австрийский тоже своих наград не пожалеет, – он покосился на цесарцев. – Так что служи дальше, ребята, служи! Чем быстрее неприятеля разгромим, тем быстрее домой вернёмся.

Строй снова взорвался «ура». Суворов махнул рукой и, развернувшись, пошёл обратно к штабу – лёгкой, пружинистой походкой, будто и не было семидесяти лет.

Вечером в лагере гуляли. Новенькие кресты и медали сияли на аннинских лентах и эфесах офицерских шпаг. Лыков, получив заветную медаль и тридцать рублей, ходил гоголем, забыв про боль в ноге. Подходил то к одним, то к другим, показывал награду.

– Глядите, братцы! Аннинская медалия! Сам государь пожаловал!

– Государь тебя знает, а вот нога твоя – нет, – хохотнул Горшков. – Гляди не упади с радости-то.

– Ничего, – Лыков бережно погладил серебряный кружок. – Ради такого и похромать не жалко. Да и деньги не лишние. Тридцать целковых – это ж целое состояние. Теперь я, может, и сам в унтера выйду.

– В унтера! – расхохотался Капишников. – Да ты, Тихон, грамоту-то хоть знаешь? Окромя креста на канцелярской бумаге могёшь чего писать?

– А зачем мне грамота? – обиделся Лыков. – Я штыком и пулей грамотный.

– Братцы, слышали? – встрял в разговор Дорофеев. – Туринская цитадель наконец сдалась. Теперь вся Пьемонтская равнина наша. Говорят, сам сардинский король скоро в столицу вернётся.

– А нашего фельдмаршала, бают, самый главный италийский король в цельные князья пожалует, – добавил Лошкарёв.

– За такие-то победы, конечно, почему бы и нет, – пристраиваясь под платаном, сказал Горшков. – И будет он тогда граф Рымникский и князь Италийский.

– Рано пока эдак величать, – осадил его подошедший к костру фельдфебель Милушкин. – Вот добьём француза, тогда и пожалует. А пока – языками не трепать. Титул это вам не шутка, его сам государь император утверждает. Вы лучше ходока к полковому провиантмейстеру отправьте. Пару часов назад обоз из Милана подошёл. Александр Васильевич повелел приварок двойной по артелям раздать. Так что поспешайте.

– О-о, приварок – это хорошо! – зашумели егеря. – Кузька, Наумка, а ну-ка быстро мешок в руки и бегом к интендантским, а то всё лучшее разберут!

Прошла неделя, другая. Жара не спадала. Егеря маялись от безделья, тоскуя по настоящему делу. Лыков, прихрамывая, носился по лагерю, донимая всех своими придирками. Южаков, спасаясь от его ворчания, уходил подальше к большой реке и часами сидел там с удочкой, но рыба, видно, тоже изнемогая от жары, не клевала. К вечеру, если не было караулов и внеурочных работ, вся артель собиралась у костров, обсуждая слухи, которые ползли по лагерю. «Французы за Апеннинскими горами собирают новую огромную армию, – рассказывал кто-нибудь из самых знающих. – Моро с поста главного генерала смещён, и вместо него Директорией назначен молодой Жубер». Говорили, что он горяч, как порох, и рвётся в бой, чтобы отомстить за все поражения.

– Жубер, Жубер, – ворчал Лошкарёв, помешивая в артельном котле кашу. – А мне хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ежели молодой, воевать-то умеет?

– Говорят, умеет, – заметил Горшков. – Самый боевитый французский генерал – Бонапартий его хвалил. Такие просто так ведь хвалить не будут. А молодой – значит, горячий. С такими труднее – напролом лезут вперёд, с потерями не считаясь.

– А нам-то что? – отозвался Южаков. – Нам любого бить – не перебить. Было бы за что, да было бы чем. Суворов же сказал на построении – разобьём, значит разобьём.

В середине июля по лагерю разнёсся слух: французы двинулись. Новая армия, собранная из остатков разбитых войск и свежих подкреплений из Франции, перевалила через Апеннины и идёт к Нови. Командует ею тот самый Жубер, про которого столько говорили, и якобы ведёт он свои войска стремительно, надеясь застать союзников врасплох.

В штабном шатре Суворова было жарко, хотя вечер уже принёс прохладу. Фельдмаршал порывисто расхаживал, сжимая в руках свежие донесения.

– Жубер! – воскликнул он, останавливаясь перед генералами. – Сам Жубер, господа! Бонапартов любимец! Пришёл в Италию нас бить! – Он замер, прищурился, и вдруг лицо его осветилось лукавой усмешкой. – А ничего! Пусть идёт. Лавры, которые мы отобрали у Моро и Макдональда, будут цвести зеленее. Нам государь-батюшка велел супостата побеждать – мы и будем побеждать, по-русски, как исстари побеждали.

Мелас, стоявший тут же, побагровел, но промолчал. Край только дёрнул щекой.

– Сколько войск у него, ваше высокопревосходительство? – поинтересовался Багратион.

– Около сорока тысяч, князь, – ответил Суворов, мгновенно становясь серьёзным. – И позицию его авангард выбрал знатную. Нови. Город с крепостной стеной на высоте. Подступы там открытые, простреливаются насквозь. Кругом холмы, виноградники, каналы и овраги – кавалерии не развернуться, артиллерию на прямой выстрел не подтянуть. Хорошо решил устроиться Жубер, разумен, ничего не скажешь.

Он склонился над картой, водя пальцем по извилинам рельефа.

– Вот, глядите, господа – это Нови. Вот Пастурано слева, а Серравалле справа. Французы встанут на этих высотах. Лобовая атака – самоубийство. Значит, будем брать хитростью. Генерал Край, – он резко повернулся к австрийцу, – ваши войска атакуют левый фланг неприятеля у Пастурано. Бейте крепко, чтобы Жубер подумал, что мы именно там главный удар наносим. Пусть стягивает туда все свои резервы. А мы, – он обвёл взглядом русских генералов, – мы ударим в центр, по Нови, где он не ждёт, уверенный в своей позиции. Багратион, Егоров, Милорадович, Дерфельден – вам, господа, приказываю идти уступом – косым боевым порядком, атаковать не только неприятельский центр, но и быть готовыми в случае надобности прикрыть оба наших фланга.

Багратион кивнул, сжав эфес сабли. Милорадович переглянулся с Егоровым – в глазах у обоих был знакомый азарт.

– Войскам выступать на рассвете ускоренным маршем, – закончил постановку задачи Суворов. – Всё, господа, по местам. Время не ждёт. Помните: победа не тем достаётся, кто многочисленней, а тем, кто упорней и злее. Мы – упорные! Победа за нами!

Когда генералы выходили из избы, Егоров на мгновение задержался рядом с Багратионом.

– Ну что, Алексей Петрович, – тихо спросил князь, – готов в пекло идти?

– Всегда готов, – с улыбкой ответил Егоров. – Ты, Пётр Иванович, прямо в центре будешь. Гляди там, не горячись раньше времени. Не лезь на рожон. Дай моим стрелкам дорогу расчистить.

– «На рожон не лезь» – это ты мне говоришь? – усмехнулся Багратион. – А кто под Измаилом на стену первый полез? Кто у Праги впереди всех был и к мосту через Вислу прорвался?

– То было тогда, – Егоров положил руку ему на плечо. – Теперь у нас у каждого свой полк, люди. Береги себя, князь. И людей береги. Впереди ещё столько дел. Чую я, с французом заваруха только-только начинается.

– Может быть, – пожав плечами, произнёс Пётр Иванович. – Будем живы, генерал. До встречи после боя.

Утром 4 августа, едва рассвет окрасил небо в розовый цвет, полк Егорова вместе с авангардом Багратиона уже двигался по дороге к Нови. Шли быстро, почти бежали, но жара навалилась уже с самого утра, выжимая пот и силы. К десяти часам впереди показались высоты, на которых расположились французы. Сам город белел на вершине холма, окружённый виноградниками и каменными террасами. Подступы к нему были открыты, изрезаны оросительными каналами, зарослями колючего кустарника. Каждый клочок земли простреливался с возвышенности. В подзорную трубу было видно, как синие мундиры копошатся на склонах, возводя укрепления, и выкатывают пушки. Французы успели занять чрезвычайно выгодную позицию, их батареи и стрелковые позиции были расположены в три яруса, одна над другой. Союзная армия прямо с марша разворачивалась в атакующие порядки. Каждый командир знал своё место, заранее утверждённое на совете.

– Хорошее место выбрали, гады, – выдохнул Горшков, разглядывая вражеские порядки. – Пока полезешь, перестреляют как куропаток. Видишь, каналы нарыты? В них увязнешь, пока к холму подберёшься. А с террас вниз бить – одно удовольствие.

– Ничего, – отозвался Южаков, щёлкая курком. – Суворов не зря говорил: где коза прошла, там и русский солдат пройдёт.

– А где коза не прошла? – спросил Кузька, тараща глаза на крутые склоны.

– Всё равно пройдёт, – усмехнулся Лыков, поправляя фузею. – Потому как мы – русские. А русские, они ведь, паря, везде пройдут. И через каналы, и через любые горы. Так что не бои́сь, рядом держись и делай как мы.

Егоров, стоя на небольшой возвышенности, оглядывал вражеские укрепления. Рядом с ним остановился Милорадович.

– Край[17] начал, – Живан кивнул в сторону правого фланга, где загрохотали пушки. – Слышишь, как бьют?

– Слышу, – Алексей приложил к глазу подзорную трубу. – Теперь главное, чтобы Жубер резервы к Пастурано потянул. Как увидим, что колонны пошли, значит, и наш выход скоро.

Тем временем бой за правый фланг разгорался. Полки генерала Края обрушивались на Пастурано с завидным упорством, как правило несвойственным австрийцам. Артиллерийская канонада гремела там не переставая. В подзорную трубу было видно, как синие мундиры мечутся по склонам, как падают люди, как австрийские колонны, теряя людей, откатываются и потом раз за разом вновь идут вперёд. Сам французский главнокомандующий, узнав о тяжёлом положении своего левого фланга, поскакал туда, чтобы возглавить контратаку. В этот момент шальная пуля тирольского стрелка сразила его наповал.

– Жубер убит! – донеслось до Суворова. Фельдмаршал перекрестился:

– Упокой, Господи, душу раба твоего. Храбрый был воин, хоть и враг. А теперь, – он повернулся к Багратиону, – командование примет на себя Моро. Он по статусу теперь самый главный и, как сказывали, лично предложил свои услуги Жуберу, задержав отъезд в Париж. Моро, конечно, генерал хороший, но предсказуем. Он непременно усилит свой левый фланг. Это нам как раз и нужно.

Прошёл ещё час боя, и к нему с центра действительно потянулись французские колонны.

– Князь Пётр, Алексей, с богом! – Фельдмаршал махнул генералам рукой. – Ваш час настал!

Багратион рванул на лошади, увлекая за собой войска. Егоров, спешившись перед развёрнутой линией полка, выхватил из ножен саблю:

– Егеря, за мной! Цепью! Держать строй! Волонтёры, штуцерники, выбирайте позицию, прикрывайте огнём!

Полк рассыпался, начав подъём к Нови. Было около трёх часов пополудни. Сразу же сверху ударили залпы. Пули засвистели над головами, впивались в землю, выбивая пыльные фонтанчики, и нет-нет да находили свои жертвы.

Французские батареи, ударив картечью, косили ряды наступающих. Южаков бежал, пригибаясь, стараясь по возможности держаться за камнями, где были рытвины, и то и дело нырял в них. Рядом, тяжело дыша и прихрамывая, топал Лыков.

– Не отставай, Тишка! – крикнул он, прижимаясь к земле после очередного залпа.

– Да бегу я, бегу! – отозвался тот, утирая пот. – Нога, зараза, ноет. Но ничего, добегу!

Вот они, в каких-то ста шагах впереди, передовые позиции врага. Взводный унтер Кожухов, присев на корточки, вскинул штуцер. Французский офицер в шляпе с перьями, что-то крича, размахивал саблей, как видно подбадривая своих солдат. Вдох, выдох – и палец плавно потянул спусковую скобу. Выстрел! Дымное облачко рассеялось, и офицера уже не было видно. Вражеская линия окуталась дымами, и над головой просвистел свинец. За спиной кто-то вскрикнул.

– За мной! В атаку! В штыки! – прокричал, выбегая вперёд, командир батальона. – Ура!

– Ура! – выскакивая из рытвины, подхватил клич Лошкарёв. – Коли гадов!

– Ура-а! – Кузьма вытащил из ножен трёхгранный клинок и, пристегнув, бросился следом!

– Ура-а! – выхватив тесак, заголосил Кожухов. – Вперёд, взвод! В атаку, ура!

Егеря шестого и лейб-гвардейского полка упрямо лезли вверх по склону, несмотря на потери. Впереди и правее линии атаки, шагах в тридцати от вражеских позиций, оказалась горстка стрелков во главе со штабс-капитаном Львовым. Неожиданно из-за складки местности выскочила французская кавалерия – два эскадрона гусар, намеревавшихся ударить во фланг атакующим. Егеря не дрогнули. Молодой офицер с горящими глазами вскинул саблю:

– Братцы, в каре! Стройся! Принимай на штыки! Не боись, гвардейцы, отобьёмся!

Тридцать человек встали плечом к плечу, ощетинившись штыками. Кавалерия налетела с диким гиканьем, сверкая саблями. Закипела страшная сеча. Львов, оказавшись в самой гуще, рубил направо и налево, сбил одного офицера, просёк грудь второму. Рядом с ним падали товарищи, но строй держался. Егеря били прикладами, кололи штыками, хватали лошадей под уздцы, палили в упор.

Южаков, бежавший в цепи правее, увидел это месиво и рванул туда.

– Ваня, стой! – закричал Лыков, но тоже побежал следом, прихрамывая и матерясь сквозь зубы.

– Лука Назарович, наших секут! – воскликнул, указывая рукой унтеру, Горшков. – Ребята на помощь кинулись!

– Взвод, кавалерия справа! – рявкнул, мгновенно оценив ситуацию, унтер-офицер. – За мной! Коли штыком, у кого пуля в стволе – стреляй в упор!

– Ребята, держись! – орал Южаков, вскидывая ружьё.

Егоров, заметив опасность с фланга, закричал, сорвав голос:

– Первая, вторая рота, кавалерия справа! За мной! Бегом, братцы, бегом! Спасай ребят!

Когда егеря подоспели к месту схватки, из тридцати человек, принявших бой, в живых осталось меньше десятка. Львов лежал на земле, изрубленный саблями, но вокруг него валялись тела двух десятков французских кавалеристов. Подмога оттеснила гусар. Развернувшись, их эскадроны скрылись на правом фланге, а егеря молча стояли над изрубленными телами своих товарищей, сжимая ружья.

Алексей, опустившись на колено рядом со Львовым, закрыл ему глаза.

– Геройски погиб, – тихо произнёс подбежавший Гусев. – Тридцать против двух эскадронов.

– Трёх кавалеристов положил, офицера зарубил, – шатаясь, пробормотал окровавленный егерь. – Хороший командир был, царствие небесное, вечная память.

– Перевязать, их! – бросил Егоров. – За мной, братцы! – махнул он рукой в сторону холма. – Вперёд! Не время пока хоронить. Они за нас погибли, фланг держа, а мы за них отомстим!

– За Львова, ребята, за Львова! – прокричал, бросаясь в сторону французских позиций, Бегов. – Ура!

Первая атака захлебнулась у самых городских стен. Прорвав три линии полевых укреплений, егеря отошли, оставив на склонах десятки убитых. Лучшие стрелки прикрывали своим огнём отходящие цепи. Многие несли на себе раненых.

Егоров перевёл дух, оглядывая своих стрелков. Усталые, с закопчёнными лицами и руками. У многих подтёки крови на мундирах – своя, чужая? Как разберёшь. Глаза у всех злые, руки привычно работают, проталкивая шомполами пули в стволы.

– Внимание, подносчикам раздать патроны! – крикнул Алексей. – Перестроиться в цепь! Сейчас снова вверх пойдём. Всех раненых – в тыл. Остальным – перезарядиться. Живо!

Суворов, наблюдавший за атакой, только покачал головой.

– Крепок орешек, – сказал он стоявшему рядом великому князю. – Но ничего. Ещё пара таких ударов, и неприятель дрогнет. Француз раздёрган, он уже не знает, где наш главный удар. Главное напор, быстрота, натиск!

Вторая атака, третья – всё повторялось снова. Егеря лезли вверх, падали, поднимались и снова лезли. Волонтёры, укрывшись за камнями, вели непрерывный огонь, не давая французам свободы в маневре.

– Игнат Пахомович, у меня три десятка зарядов осталось, – крикнул Луковкин, перезаряжая винтовку.

– У меня тоже столько, – отозвался Травкин.

– Берегите пули, братцы, – приказал Пяткин, стирая пот с лица. – Не знаю, сколько ещё бою быть. Бейте только наверняка. Захар, Василий, видите, там, на верхней террасе, пушку выкатывают? На вас прислуга. Макарыч, Ваня – вон там правее ещё одна, эта ваша. Остальным, распределиться по фронту. В первую очередь стрелять в прислугу и офицеров!

В разгар третьей атаки произошло неожиданное. Французская дивизия Ватрена, отделившись от основных сил, спустилась с возвышенности у Серравале и ударила по полку Багратиона с левого фланга. Атакующие, измотанные и обескровленные, дрогнули и начали отступать.

– Держись! – крикнул Егоров, бросаясь наперерез бегущим. – Егеря, назад! В цепь! Дементьев, Сергей, разворачивай батальон, прикрываем отход! Не бежать, в цепь, в цепь, я сказал! Офицеры и унтера, вперёд!

Южаков, развернувшись, выстрелил в наседавших французов. Рядом Лыков, матерясь и припадая на раненую ногу, разрядил фузею в упор во французского гренадера. Волонтёры били беглым огнём, стараясь сдержать натиск и расстреливая последние заряды.

– Отходим помалу, не бежим! – командовал Пяткин. – Жалейкин, прикрой!

Василий, присев на колено за камнем, снял двоих бегущих впереди французов. Третьего застрелил Луковкин. Четвёртого выстрелом в голову положил Макарыч. Подоспевший к месту прорыва батальон Дементьева задержал наступление французов и дал отойти подразделениям атакующего центра в порядке. Отступив на версту, они закрепились на новых позициях.

Капитан Бегов пересчитал людей. Ещё двое убитых, четверо раненых. Лыков, зажимая плечо, опустился на землю.

– Ты чего, Тихон?! – подскочил к другу Южаков.

– Царапнуло малость, Ваня, – прохрипел тот, морщась. – Пуля вскользь задела, кожу только содрала. Вот ведь не везёт, второе сражение, и опять беда. Ладно хоть не сильно, жить буду.

– Перевяжи, – бросил подбежавший Горшков, протягивая чистую тряпицу. – Сейчас спиртовую флягу дам. Пролей обильно и перевязь смочи. А ты держись, Тихон.

– Держусь, Фрол Иванович, – кивнул тот. – Ты мне только глотнуть дай из фляги, я ещё справней держаться буду.

– Ваше превосходительство, – подбежал к Алексею запыхавшийся вестовой. – Фельдмаршал приказал пока тут стоять. Сейчас подойдёт генерал Дерфельден с резервами, и снова на горку пойдём. А пока сказал – ни шагу назад!

И действительно, вскоре показались свежие колонны русской пехоты. Генерал от инфантерии Дерфельден Вильгельм Христофорович, не мешкая, бросил их в контратаку. Дивизия Ватрена, увлёкшаяся преследованием, была отрезана от основных сил, смята и рассеяна. Суворов, всё это время находившийся на передовой, оценил обстановку. Французы ослабили свой центр, стянув силы к флангам. Настал решающий момент.

– А теперь – общий штурм! – крикнул фельдмаршал, появляясь верхом среди войск. Он был в своей традиционной белой рубашке, с орденом на шее и непокрытой головой. Рядом, чуть позади, скакал великий князь Константин, сжигаемый желанием ринуться вперёд.

– С богом, чудо-богатыри! Вперёд! В штыки! – призывно прокричал Суворов. – Впереди победа и слава! Ура!

Поднимая войска, он одновременно приказал австрийскому корпусу Меласа обойти левый фланг французов со стороны Серравалле. Тот, воспользовавшись тем, что неприятель вновь ослабил его, повёл свои войска в обход. Подразделения Багратиона, Егорова, Милорадовича и Дерфельдена опять ринулись, атакуя в центре. Егеря, забыв про усталость, рвались вверх по склону. Южаков бежал, сбивая дыхание, в ушах грохот выстрелов, свист пуль и тяжёлое дыхание товарищей. Лыков, зажимая перевязанное плечо и стиснув зубы, семенил следом, стараясь не отстать. Сверху гремели ружейные залпы, свистела и выла картечь. Вскинул руки и повалился на землю Горбылёв.

– Всё, помер, – наклонившись над телом товарища, произнёс Горшков. – Мы вернёмся, Елистратушка, вернёмся, полежи пока. Ура-а! Бей гадов! – Он подхватил штуцер.

– Ура-а-а! – гремело над полем. Крик этот шёл отовсюду, он нарастал, перекатывался, всё более заглушая стрельбу.

В этот момент со стороны Серравалле ударили австрийские колонны Меласа. Они вышли во фланг и тыл французской обороны, и неприятель дрогнул. До того стройные линии его смешались, батареи замолкали одна за другой. Егеря ворвались на верхнюю террасу, добивая штыками замешкавшихся защитников. Впереди, уже совсем близко, белели стены Нови. Русские войска прорвали центр и левый фланг французской армии и ворвались в город. Колонна мушкетёров Низовского полка ворвалась в пролом стены. Общий строй рассыпался, и теперь бой шёл очагами на всей площади города. Французский знаменщик, отбиваясь саблей, пропустил удар клинка молодого русского офицера и упал на землю, обливаясь кровью. Победитель, не раздумывая, подхватил упавшее трёхцветное знамя с древком, расщеплённым пулей, и рванул вперёд, увлекая за собой солдат.

– За мной! – закричал он, взметнув знамя над головой. – Ура! Знамя наше, братцы! За веру, царя и отечество! Вперёд!

– Гляньте, братцы! – крикнул кто-то из егерей. – Знамя французов взял! Молодец какой!

Алексей, услышав крик, обернулся и замер. В свете закатного солнца, на фоне дымящихся развалин, он узнал эту фигуру, этот разворот плеч, этот голос.

– Илья… – выдохнул он.

Подпоручик Низовского мушкетерского полка Егоров Илья, держа в одной руке саблю, в другой – отбитое знамя, вёл свою полуроту вперёд.

– Ура-а-а! – гремело вокруг.

Русские войска врывались в Нови со всех сторон. Французы побежали, бросая оружие, пушки, обозы. Моро отдал приказ к отступлению, но организованный отход быстро превратился в паническое бегство. Только сумерки спасли остатки французской армии от полного уничтожения. Казачьи полки Денисова ушли в преследование, рубя бегущих на равнине, загоняя их в реки, беря в плен целыми ротами. Бой, продолжавшийся пятнадцать часов, закончился в полной темноте. Французская армия перестала существовать как организованная сила, потеряв более одиннадцати тысяч человек убитыми и ранеными, четыре тысячи шестьсот пленными, тридцать девять орудий и четыре знамени.

Егоров, замерев на стене взятой Нови, вслушивался в крики и отдалённые выстрелы. Снизу поднялись и встали рядом Гусев Сергей с Живаном, залитые чужой кровью, усталые и закопчённые.

– Ну что, Алексей Петрович, победа? – спросил Милорадович, тяжело дыша.

– Победа, – кивнул Егоров. – Только какой ценой, посчитать надо. Какой кровью мы за неё, господа, заплатили…

– Львова жалко, – тихо произнёс Гусев. – Молодой совсем был, надежды подавал, на ротные его хотел вам предложить. А как он дрался! Тридцать егерей против целого эскадрона… Герои. Вечная память погибшим. Я в реляции о нём отдельно напишу.

– Вечная память всем павшим, – Егоров, стянув с головы шляпу, перекрестился. – Всех, кто сегодня в землю лёг, помянем. Цена очень высокая.

В полку Егорова убитыми и ранеными выбыло больше ста человек. Всех раненых перевязали и, уложив на повозки, повезли от горящего города к реке, туда, где было приказано разбить лагерь. Легкораненые шли сами, поддерживая друг друга. Лыков, зажимая ладонью раскровенившее плечо, брёл в самом хвосте колонны. Южаков шагал рядом, готовый в любую минуту подхватить ослабшего друга.

– Может, обопрёшься о меня, Тиша, – бормотал он. – Ну чего ты хорохоришься? Ещё две версты ведь до места тянуться.

– Ничего, дойду, – прохрипел Лыков. – Ты вон фузею с патронной сумой тащишь. Мне и так вспоможение. Дойду я, Ваня, совсем немного осталось.

Вечером, когда лагерь уже начал затихать и только редкие костры догорали в темноте, Алексей сидел у своего шатра. Усталость навалилась тяжёлая, липкая, но спать не хотелось, мысли в голове перемешались, прыгали с одного на другое.

Неподалёку послышались голоса, затем шаги нескольких человек. Егоров поднял голову – к костру приближалась группа солдат в мундирах мушкетерского полка. Впереди всех, чуть прихрамывая, шёл его Илья. Рядом с ним двое солдат несли какой-то узел, ещё двое тащили фляги и трофейные ружья. Лица у всех были чумазые, мундиры изорваны и прожжены порохом, но глаза горели огнём.

– Батюшка! – окликнул Илья ещё издали. – Не спите?

Алексей порывисто вскочил и шагнул навстречу. Илья подошёл ближе, остановившись в двух шагах. В свете костра генерал разглядел его всего – лицо сына было в пороховой копоти, на лбу и щеке запёкся чёрным порез, мундир был пропитан потом и кровью, левая рука неловко прижата к телу, но глаза сияли искренней радостью.

– Илья… – Егоров шагнул вперёд, сгрёб сына в объятия, прижал к себе, забыв про людей вокруг, про всё. – Живой… Господи, живой, сынок…

Молодой офицер замер, потом сам обхватил отца здоровой рукой и уткнулся лицом в плечо. Целую минуту они стояли так, не двигаясь. Молчали, переминаясь неподалёку, мушкетёры и подошедшие егеря. Потом Илья чуть отстранился, шмыгнул носом и сказал срывающимся голосом:

– А я ведь думал, не увижу вас больше, батюшка. Когда в четвёртую атаку пошли, я уж думал – всё. На штыках, на саблях сцепились за стенами, французы в атаку пошли, окружили было, а тут подмога, и знамя это… – Он махнул рукой в ту сторону, где солдаты бережно уложили у костра свёрнутое в узел потрёпанное трёхцветное полотнище.

Алексей перевёл взгляд на трофей, на копошащихся рядом с ним мушкетёров.

– Позвольте угостить вас, ваше превосходительство! – крикнул один из низовских солдат, немолодой уже унтер с новой аннинской медалью на мундире. – Мы тут с собой прихватили малость трофейного. Их благородие позволил отметить, что живы остались. Чего ж добру пропадать, всё равно ведь кто-то выглохчет.

– Трофимов, ну ты чего?! Отставить! – обернувшись, рявкнул Илья. – Ну, Трофимов! Ну-у!

– Ну почему же отставить, – усмехнулся Алексей. – Если солдат от чистого сердца угощает, и генералу грех отказываться. Только я ведь один не буду, угостишь моих, – и кивнул на замерших неподалёку егерей.

– Да я-то угощу, ваше превосходительство, – Трофимов по-хозяйски взвесил флягу на ладони и хитро прищурился на егерей. – Только боюсь, на всех по глотку едва нацедим. Разве что догнать тех, кто сегодня от нас стрекача дал? Глядишь, у них в ранцах еще чего припрятано…

Алексей принял посудину и весело подмигнул солдатам:

– Слыхали, орлы? Трофимов в погоню подбивает! Ты нам только скажи, братец, – мы за французом завтра побежим, чтоб его в полон взять. Гляди, егеря народ лихой: им только дай волю – они за твоим «трофейным» не то что в Геную, до самого Парижа добегут, не запыхаются! А-а? Чего скажете? – Он обернулся в сторону егерей.

– Истину глаголете, ваше превосходительство! – откликнулся смуглый фельдфебель с обожженным лицом. – Нам за французом бегать – дело привычное, а за вином – так и вовсе святое! Вы только, ваше превосходительство, первыми скачите, а то мы на радостях и Париж мимо пробежим.

Все рассмеялись – устало, с хрипотцой, но от души. Егоров махнул рукой, приглашая всех садиться. Костёр разгорелся, осветил лица – усталые и чумазые.

– Ну, рассказывай, – Алексей сел рядом с сыном, положил руку ему на плечо. – Как ты в этой битве? Тяжело?

Илья заговорил сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Рассказывал, как откатывались три раза, как шли в четвёртую, самую отчаянную атаку, как он срубил знаменщика, и как французский офицер бросился на него, а он ушёл в сторону и ударил саблей.

– Я ведь когда отбивался, всё думал: батюшка бы не отступил, и мне нельзя, – произнёс он взволнованно. – Я ведь помню про то знамя османское, что вы отбили. И как вы в горячке лежали, посечённый. А я что? Я ведь тоже Егоров!

Алексей отвернулся к костру, чтобы никто не видел его лица. В горле стоял ком, он судорожно сглотнул и прокашлялся.

– Ладно, – произнёс генерал хрипло. – Давайте-ка, братцы, что там у вас во флягах. Наливайте. Никита! Принеси чарок сюда и ту флягу с ломбардским захвати!

Вино оказалось кисловатым и терпким, но после всего пережитого оно показалось вкуснее всего того, что довелось пить на званых обедах. Пили по очереди из глиняных кружек, передавая по кругу. Кто-то затянул песню, сначала тихо, потом громче. Солдаты подхватили – сначала низовцы, потом и подошедшие егеря. Илья сидел рядом с отцом, привалившись к его плечу, и молчал, глядя на огонь. Алексей обнял его за плечи, притянул к себе.

– Отдохни, сынок, – сказал он негромко. – Завтра тяжелый день. Хоронить ребяток будем, много полегло.

– Я знаю, батюшка, – промолвил тот. – В роте треть выбыло, но и французы разбиты. Может, немного ещё – и войне конец?

Они сидели так ещё долго, пока костёр не догорел до углей и песня не смолкла сама собой. Ночь обнимала землю, укрывая от дневных ужасов, давая отдых живым и оплакивая павших. Война продолжалась. Но сегодня была победа и жизнь.