После победы у Треббии в лагере союзных войск воцарилось то особое затишье, какое бывает только после больших сражений. Люди отсыпались, отъедались, приводили себя в порядок. Егеря штопали мундиры и сапоги, чистили оружие, сушили портянки и исподнее на утреннем солнце.

Отделение Горшкова расположилось на пригорке у небольшого ручья. Южаков сидел на камне, надраивая шомполом ствол своего штуцера. Ефрейтор, с замотанным холстиной лбом, ковылял меж товарищей, раздавая подзатыльники тем, кто, по его мнению, недостаточно усердно чистил ружья.

– Ты, Кузька, не спи, когда все при деле! – рыкнул он на молодого егеря, задремавшего было с фузеей в руках. – Француз, может, завтра опять с гор попрёт, а у тебя в замке нагар!

– Да не сплю я, Фрол Иванович, – начал оправдываться молодой, но тут же спохватился и принялся по новой тереть ветошью уже блестящую фузею.

В главном штабе, в просторной крестьянской избе, откуда вытащили всю мебель, кроме стола и лавок, собрался военный совет. Суворов сидел на грубо сколоченном табурете, разглядывая карты. По правую руку от него расположились русские генералы: Багратион, Егоров, Дерфельден, Розенберг и Милорадович. Тут же, чуть поодаль, держался великий князь Константин Павлович – он в последние дни не отходил от фельдмаршала, впитывая каждое его слово. По левую руку, напыщенные и важные, восседали австрийцы: генералы Мелас, Край, Отт и ещё несколько штабных офицеров в белоснежных мундирах с золотым шитьём.

Суворов говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение:

– Господа, положение таково. Макдональд нами разбит, но окончательно не уничтожен. Он отходит к Лигурийскому побережью, где стоит армия Моро. Если мы не ударим по французам сейчас, пока они врозь, эти армии непременно соединятся – и тогда нам придётся иметь дело с шестьюдесятью тысячами штыков.

Он обвёл взглядом стол, задержался на австрийцах.

– Я предлагаю немедленно двинуть войска к Генуе, добить там остатки неприятеля и тем самым закончить кампанию уже в этом году. Вот мой план: идём через Боккетский перевал, выходим к Ривьере, отрезаем Моро и Макдональда от моря, берём их в клещи и громим. А затем марш через Лигурию и Ниццу на Париж! Там сейчас никого нет, Бонапарт в Египте, а Массена в Северной Швейцарии. Если мы ударим решительно – вся война закончится уже в этом году. Тогда и кровь литься перестанет.

Он резко ткнул пальцем в карту, прочертив жирную линию от Генуи через Савойю прямо к Парижу. Глаза его горели тем особенным огнём, какой бывает у человека, который уже видит цель и готов ринуться к ней, невзирая на преграды.

Мелас, пожилой, грузный, с тяжёлым взглядом исподлобья, прокашлялся и заговорил на ломаном русском:

– Господин фельдмаршал, мы никак не мочь оставить весь осаждённый крепость. Мантуя ещё не взята, гарнизон Тортоны держится. Гофкригсрат дать нам предписание обеспечить тылы, а уж потом думать о наступлении. И потом – Генуя есть Генуя, это здесь, это рядом, но Париж… Париж – это очень далеко.

Суворов дёрнул щекой. Было видно, как он сдерживается, чтобы не взорваться.

– Гофкригсрат, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Гофкригсрат далеко, он в Вене. А французы у нас здесь, сударь, под самым боком. Пока мы будем на месте сидеть да крепости сторожить, они соберутся всеми силами, выберут место и ударят сами. Я крепости брать умею, господа, и без ваших указаний. Но когда враг в поле – громить его надо там, а не по камням месяцами палить!

Край, сухой, желчный генерал с длинным носом, вставил с ледяной вежливостью:

– У нас есть прямой указаний из Вена. Мы не мочь действовать вопреки им. И потом, снабжений армий – на наших плечах, это есть наш ответственность. Если мы уйти к Генуя, обозы за нами не поспеть, а зольдат остаться без провиант.

– Без провианта?! – Суворов привстал. – Да у меня солдаты по неделям на одних сухарях сидят, и ничего – воюют! Дальние марши совершают! А ваши обозы, господа, вечно где-то застревают. Не потому ли, что вы не хотите кормить русских солдат? И мы вам теперь тут в обузу?

Мелас побагровел:

– Господин фельдмаршал, мы только выполнять приказ свой правительство. Если у вас есть претензий – извольте обращаться в Вена. А пока мы действовать согласно диспозиции, утверждённой Гофкригсратом, и он говорит, что война должна смещаться на север за Альпы в Рейнских землях. Мы не можем жертвовать стратегией ради… э-э-э… ради чей-то горячий энтузиазм.

На слове «энтузиазм» он позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. Суворов перехватил её. На мгновение в избе повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи.

– Хорошо, – промолвил фельдмаршал после долгой паузы. – Завтра мы продолжим разговор. Господа, вы свободны.

Австрийцы поднялись, сухо поклонились и, звеня шпорами, покинули избу. Когда последний из них скрылся за дверью, Суворов вскочил и заходил по комнате.

– Проекторы! Элоквенты![15] – выкрикнул он, сжимая кулаки. – Они смеют учить нас воевать! Тугут этот, паук венский, пытается из своего кабинета командовать армией, которая за тысячу вёрст от него! А эти только и ждут, чтобы нам палки в колёса вставлять!

Багратион вскочил, глаза его горели:

– Ваше сиятельство, да плюньте вы на них! Прикажите – мы и без австрийцев француза добьём! У меня егеря злы как черти, они за Треббию им всё припомнят! Сколько друзей потеряли!

– Злы – это хорошо, князь, – Суворов остановился и перевёл дух. – Злость в бою – первое дело, сил придаёт. Но без провианта, без фуража и снарядов, без подвоза всего необходимого далеко, Пётр Иванович, не уйдёшь. А всё это у нас в австрийских руках. Они нам и порох, и сухари словно милость подают. И подают ровно столько сейчас, чтобы мы с места не сдвинулись, а сидели на привязи. Население грабить – не дело, мы сюда не врагами, а освободителями пришли.

Он подошёл к Егорову и внимательно посмотрел в его глаза.

– Ты, Алексей Петрович, человек бывалый, много чего повидал, из лихих передряг вышел. Что скажешь? Чует моё сердце, что Вена нас рано или поздно подведёт. Ошибаюсь, стар стал, остроту ума потерял, устал?

Алексей молчал, собираясь с мыслями. Он знал то, чего не могли знать другие. Знал, что очень скоро этот вынужденный простой закончится и союзники их погонят в Швейцарию, через перевалы, туда, где не будет ни дорог, ни проводников, ни мулов. Знал, что австрийцы бросят их там, и Суворову придётся совершить невозможное, чтобы спасти армию. И ещё знал, что этот поход станет для фельдмаршала последним. Но как всё это изложить, как уберечь его и всю армию от грядущего?

– Ваше высокопревосходительство, – начал он осторожно. – Всё, что вы говорите, – истинная правда. Австрияки завсегда свою выгоду блюдут. Если всё же дело дойдёт до гор, до перевалов в Альпах, они нас там одних оставят. Позволят французам нас окружить, а сами отойдут, заслоны свои уберут. Не нужна им наша слава, и армия наша не нужна, мы для союзников уже своё отработали – очистили Италию и отдали обратно им в руки. Зачем мы теперь?

Суворов прищурился:

– Ты к чему клонишь, Алексей Петрович?

– К тому, что готовиться надо загодя. Своих проводников заиметь, из местных, кто тропы знает. Вьючных мулов запасти побольше, не надеясь на австрийские обещания. Провиант истребовать, а лучше закупить заранее. У меня в полку, в обозе, знающие люди есть – они с вьючными лошадьми хорошо управляются и в горах не пропадут. Я могу и сам за свои средства несколько десятков мулов прикупить, пока цены не взлетели. А проводников… князь Багратион в Шестом полку имеет людей из пьемонтцев. Пусть они по своим знакомым пройдут, может, кто согласится за достойную плату хорошим маршрутом вести.

Багратион оживился:

– Дело говоришь, Алексей Петрович! Точно, у меня в ротах есть обозные из местных, они горы как свои пять пальцев знают. Я поговорю, найдутся такие.

Великий князь Константин, молча слушавший разговор, шагнул вперёд:

– Ваше сиятельство, дозвольте и мне слово молвить. Я тоже могу написать государю-батюшке о том, что здесь творится. Пусть знает, как союзнички себя ведут.

Суворов посмотрел на него с теплотой:

– Пиши, князь. Запретить не могу. Только с оглядкой. Павел Петрович и сам скоро всё поймёт.

Он снова повернулся к Егорову:

– А тебе, Алексей Петрович, спасибо за совет. Не зря я тебя из самого Петербурга вытребовал. Чутьё у тебя на такие вещи. Ладно, поступайте как решили. Только без шума, без лишней огласки. А то дойдёт до Тугута – он нам ещё и палки в колёса вставлять станет.

Фельдмаршал выпрямился, и глаза его снова загорелись:

– А всё же, господа, Альпы – это самый крайний случай. Моя главная цель – это Париж! Если мы сейчас ударим, соберём силы в кулак, разгромим Моро и Макдональда окончательно и потом маршем к столице Франции – вся кампания закончится в этом году. Тогда и проливать кровь больше не придётся. Один удар – и всей войне конец. Представляете, какая для России слава?

Он помолчал, глядя на карту, потом перевёл взгляд на Егорова и Багратиона.

– А коли в горы всё же пойдём… запомните: «где коза прошла – там и русский солдат пройдёт. А где коза не прошла – всё равно пройдёт». Потому что мы русские, и никому с нашим солдатом не сравниться.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Всё, господа. По местам. Время не ждёт.

Ночь опустилась на лагерь неожиданно быстро. Где-то в отдалении ещё слышались голоса, но большинство солдат уже спали, укрывшись шинелями. Караульные в пикетах переминались с ноги на ногу, всматриваясь в темноту.

В расположении 6-го егерского полка Багратиона было тихо. Часовые у моста через речушку неспешно прохаживались вдоль перил, изредка перебрасываясь короткими фразами. Они не ждали беды – только что отгремело сражение, враг бежал, вокруг только свои.

Первым упал тот, что стоял справа. Даже не вскрикнул – только хрипло выдохнул, когда узкое стальное лезвие вошло ему под лопатку. Второй успел обернуться, открыл рот для крика, но сильная рука зажала его, а другая, с длинным ножом, полоснула по горлу. Кровь хлынула тугой струёй, заливая мундир.

Тени скользнули дальше, к палаткам. Они работали молча, зло, с той особой лютой ненавистью, какая бывает только у людей, потерявших всё. Польские легионеры в синих мундирах с красными воротниками и с орлами на четырёхугольных конфедератках резали сонных егерей, не давая им опомниться. Те, кто успевал вскочить, натыкались на штыки. Те, кто пытался бежать, падали под ударами сабель. Пять минут – и лагерь встал на дыбы, в ночи слышались крики, ударило несколько выстрелов. Но врага уже рядом не было, только лежали окровавленные тела на земле.

Одного, молоденького егеря, оттащили подальше, в глубокий овраг за лагерем. Там, в темноте, при свете зажжённого трута, учинили над ним страшную расправу. Выкололи глаза, отрезали уши, пальцы и детородные органы. Парень мучился долго, мычал, пытаясь выплеснуть боль сквозь кляп, рвался из пут, пока не захлебнулся собственной кровью.

Когда всё стихло, поляки исчезли так же бесшумно, как и появились. Только запах крови и смерти висел над вырезанным пикетом, да луна тускло освещала изуродованное тело.

Багратион примчался на место побоища ещё затемно. Лицо его, обычно румяное, было белым. Он молча обошёл ряд убитых, останавливаясь у каждого. Его позвали отойти за полверсты по следам к ближайшему оврагу. Когда он поднялся обратно, глаза его горели таким огнём, что адъютант попятился.

– Кто?! – только и спросил подоспевший командир батальона, пожилой подполковник с седыми усами.

Багратион молча протянул ему подобранную на земле четырёхугольную шапку с меховой опушкой и белым орлом над козырьком.

– Конфедератка, – подполковник повертел её в руках. – Польская. Легион Домбровского.

– Откуда знаешь? – Багратион вскинул глаза.

– У них такие шапки, ваше сиятельство, – пояснил подполковник, – я их в сражении видал, когда мы ихний полк в штыки принимали. И мундиры у них синие, а на них нашивки особые, с орлами. Ярые враги, за свою волю мстят.

Багратион вырвал шапку из его рук, сжал так, что побелели костяшки.

– Ляхи… – выдохнул князь. – Это они за Прагу нам, за разделы мстят. Сколько наших там полегло…

Он резко обернулся к адъютанту:

– Скачи к Егорову. Передай – пусть своих лучших волкодавов сюда пришлёт. И сам пусть срочно приедет. Срочно!

Через полчаса Алексей стоял над телами. Рядом с ним расположились кружком – Лужин, Аникеев, Соловьёв, ещё несколько разведчиков-егерей. Фельдфебель, смуглый, с обожжённым лицом, внимательно осматривал следы на земле.

– Три десятка всего было, ваше превосходительство, – негромко произнёс он, указывая на примятую траву. – Может, чуть больше, чуть меньше, но около того. Вроде как два офицера с ними – у них сапоги другие, подковки по-иному отпечатываются. Ушли вон туда, к предгорьям. Часа три-четыре назад.

Багратион шагнул к Егорову, схватил его за руку:

– Алексей Петрович, выручай! Твои дозорные – лучшие следопыты во всей армии. Найди их, ради Христа! Чтоб ни один гад живым не ушёл!

– Найдём, Пётр Иванович, – коротко ответил Егоров. – Лишь бы они до главных своих сил не добежали. – Он повернулся к Лужину: – Фёдор Евграфович, сколько людей возьмёшь?

Лужин ещё раз оглядел следы, прикидывая.

– Два десятка, пожалуй, довольно будет, ваше превосходительство. Это дозорных моих и к ним ещё четверых из волонтёров возьму, с их винтовками. Лучше Пяткина Игната, Луковкина, Травкина и Жалейкина. Пахомыч опытный, тёртый калач, телом крепок, остальные молодые, ходкие, обузой не будут.

– Бери.

Через полчаса отряд был готов. Двадцать егерей дозорной роты во главе с Лужиным – Соловьёв, Быков, Аникеев, Дроздов, Малой, Уж, Фрол, Филя, Ефим и другие. Четверо волонтёров с четырёхлинейками – Пяткин, Луковкин, Травкин и Жалейкин. У каждого при себе по два пистоля, нож на ремне, пара гренад в сумке. У волонтёров – по сотне патронов к винтовкам, у остальных егерей – по шестьдесят зарядов к ружьям да запас сухарей на пару дней.

Алексей подошёл к фельдфебелю, положил руку ему на плечо.

– Фёдор Евграфович, ты понимаешь… Они наших ребят как скотину резали. Того, в овраге… – Он на мгновение замолчал. – Сделай так, чтобы они ответили. По-нашему. Но только без зверства. Мы не они. Сможешь – притащи кого-нибудь сюда живым, пусть его под бумагу здесь в лагере штабные расспросят. Остальных там…

Лужин молча кивнул. В глазах его блеснуло то, что бывает только у бывалых охотников перед выходом на лютого зверя.

– За мной, братцы!

Отряд ушёл в утренний туман, и через несколько минут только примятая трава да едва заметный след указывали, куда они направились.

Шли быстро, почти бежали. Лужин вёл отряд по следу, не сбавляя темпа. Соловьёв и Малой то и дело отрывались вперёд, осматривали местность и возвращались, коротко докладывая:

– Свернули к ручью, Фёдор Евграфович.

– В балку ушли, там следы запутывали.

– Один офицер хромал – видно, ногу подвернул, идёт сзади, припадает, оттиск подошвы особый.

После полудня отряд углубился в предгорья. Лес становился всё гуще, а тропа круче. Поляки явно торопились, но, как видно, груз – трофеи и раненые – мешали им идти быстрей.

– Устали ляхи, – довольно хмыкнул Аникеев, рассматривая примятую траву на привале. – Здесь часа два отдыхали. Вон, и вон там кучкой валялись. Потом гуртом пошли. Значит, скоро совсем встанут.

Лужин, остановив отряд, подозвал Пяткина.

– Игнат Пахомович, ваши винтовки сейчас главное. Как только догоним – вы по офицерам и по унтерам ихним бейте, если штуцерник будет – по нему. Остальное мы сами сделаем.

Пяткин кивнул, проверяя затвор своей четырёхлинейки. Рядом Луковкин и Травкин молча перебирали снаряжение. Жалейкин ветошью протирал планку прицела.

– Игнат Пахомович, а чего это только нас четверых взяли? – негромко спросил Луковкин, поглядывая на егерей, ушедших вперёд.

– Затем и взяли, что вы молодые да ходкие, – отозвался Пяткин, подтягивая ремень. – Лужин просил таких, кто за его волкодавами угонится. Вы и в Балканах, и на Кавказе с нами ходили, в горах не новички. Знаете, что такое темп держать.

– Это верно, – усмехнулся Травкин. – Что есть, то есть. Мы ведь, Кузьма, с тобой ещё по тем кручам лазили, когда за беслы гонялись. И тогда ещё зелёными никогда не отставали.

– Бегать умеем, – коротко бросил Жалейкин, проверяя ход затворного ворота. – Главное, чтобы ляхи не рассыпались раньше времени. А то уйдут по отдельности в горы – ищи ветра в поле.

– Не уйдут, – Пяткин поднялся, вскинул винтовку на плечо. – Фёдор Евграфович след не потеряет. Пошли. Нам ещё дозор догонять.

Двинулись дальше. Уже в сумерках наткнулись на арьергард. Пятеро прикрывавших отход поляков засели в камнях у подножия скалы.

– Вижу их, – прошептал Соловьёв. – Трое справа за кустом, двое слева, за камнями. У них ружья наготове, вон, гляди, на валунах сверху прилажены, но нас пока не замечают.

Лужин махнул Пяткину. Волонтёры бесшумно рассыпались в цепь, занимая позиции. Четырёхлинейки легли на камни, ловя в прицелы силуэты врагов.

– По моему сигналу, – тихо сказал Лужин. – Пли!

Свист разрезал тишину. Четыре выстрела громыхнули почти одновременно. Четверо поляков рухнули, даже не вскрикнув. Пятый, вскочив, подхватил с камня ружьё, но пуля штуцера Лазара сбила его с ног, отбросив на камни.

– Чисто, – удовлетворённо сказал Жалейкин, перезаряжая винтовку. – Всех, вместе с выстрелом Вучевича, положили. Лишь бы передние выстрелы не услышали, хотя вряд ли, за горкой.

Лужин подошёл к лежащим телам, перевернул одного. Синий мундир, на четырёхугольной конфедератке белел орёл.

– Они. Легионеры. – Он сплюнул на камни. – Вперёд, братцы, теперь уже недалеко.

Вилла – каменное двухэтажное здание с полуразрушенной крышей и обвалившейся стеной у конюшни – стояла на отшибе, в глубокой лощине, заросшей диким виноградником. Внутри, судя по теням, мелькавшим у зажженных костров, находилось не меньше двух десятков человек.

Лужин внимательно оглядел расположение, прикидывая, как лучше подобраться.

– Игнат, твоим на ту высотку лучше подняться, – указал он на скалистый выступ слева. – Оттуда весь двор как на ладони будет. Бейте по оконным и дверным проёмам, не давайте им высунуться. Аникеев, Соловьёв, Быков, Дроздов, Ходкевич – со мной, идём в обход. Остальные с трёх сторон цепью подползают, но близко не лезть, ждать нашего сигнала.

Волонтёры бесшумно заняли позицию на скале. Четыре винтовки нацелились на тёмные проёмы полуразрушенной виллы. Внизу, в развалинах ограды, замерли егеря.

Лужин с пятёркой подобрался к самой стене. Голоса внутри звучали глухо, на чужом языке. Офицер кого-то яростно отчитывал, кто-то оправдывался, в другом помещении, как видно, солдаты переругивались между собой.

Ходкевич, приникнув к щели в стене, слушал, напряжённо вникая в каждое слово. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

– Пан поручник лается, – шепнул он Лужину. – Говорит, что зря ввязались у моста, надо было сразу уходить в горы. Солдаты огрызаются, дескать, господа сами хотели крови. И ещё… – Он прислушался. – Говорят, что у них хромой офицер, тот самый, который в овраге нашего пытал. С ним они быстро пойти не смогут.

– Значит, здесь оставят, – жёстко усмехнулся Лужин. – Навсегда. Готовь гренады, братцы.

Пять чугунных шаров легли в ладони. Трут зашипел, выбрасывая искры.

– Кидай!

Гранаты одна за другой влетели в окна и проломы. Грохот взрывов слился в один протяжный оглушительный гул, взметнулась пыль, изнутри донеслись крики, стоны, лязг. В то же мгновение ударили винтовки волонтёров. Пули выбивали тех, кто пытался выскочить во двор, прижимая уцелевших к стенам.

– Вперёд! – Лужин первым ворвался в пролом, перемахнув через груду битого камня.

Внутри творилось нечто невообразимое. Легионеры метались по комнатам, оглушённые взрывами, слепые от пыли, хватались за оружие. Кто-то уже лежал внизу, кто-то пытался выбежать наружу, но в темноте и дыму поляки только мешали друг другу.

Аникеев, заскочив следом, с ходу проткнул штыком одного, развернулся и прикладом сбил с ног второго, попытавшегося выстрелить с колена. Быков работал тесаком – коротко, зло, без большого замаха, только шум выдоха, хруст и истошные крики после удара. Дроздов, прикрывая товарища, бил из пистолей в упор, разряжая один ствол за другим. Соловьёв, пригибаясь, перебежал в соседний проём и выстрелил из ружья в выскочившего из боковой двери легионера, тот рухнул, оглашая своды диким воплем.

Ходкевич, оказавшись в самой гуще, орал по-польски: «Брось ружьё! Окружены! Живым возьму!» – но в ответ получил вскользь удар прикладом по плечу, едва увернулся от второго и всадил штык в горло нападавшему.

Егеря из рассыпанной перед виллой цепи ворвались во двор и теперь добивали выбегающих из здания. Лазар Вучевич, присев на колено, снял из своего штуцера двоих, пытавшихся прорваться к развалинам конюшни. Волкодавы работали по двое, всё время прикрывая друг друга.

Схватка была жестокой и короткой. Поляки дрались отчаянно, понимая, что пощады не будет. Офицер в богатом мундире, с блестящей железкой на груди, засел на мансарде и вёл огонь из пистолей, пытаясь прижать наступающих к земле.

Леонтьев, уворачиваясь от пуль, забросил в верхнее окно свою последнюю гренаду. Громыхнул взрыв, и офицер с криком вылетел наружу. Он упал на каменные плиты двора, истекая кровью, но всё ещё сжимал в руке бесполезное оружие.

Когда всё стихло, Лужин оглядел поле боя. Поляков было тридцать два человека – двадцать пять убитых, семеро пленных, из них четверо раненых, включая одного офицера.

Отряд потерял двоих убитыми. Погибли Матвей Власов и Иван Сошкин. Оба были заколоты в той самой первой, бешеной схватке, когда поляки, опомнившись после взрывов, кинулись в штыки. Трое егерей получили ранения, но на ногах держались. Товарищи, пролив их раны из спиртовой фляжки, споро перевязывали чистыми бинтами.

Аникеев подошёл к лежавшему на камнях офицеру, перевернул его. Тот открыл глаза, мутно посмотрел на склонившегося егеря и сплюнул кровью.

– Добивай, москаль, – прохрипел он по-русски, с сильным акцентом. – Всё равно вы, варвары, никого в живых не оставляете.

Лужин отодвинул Аникеева, присел на корточки рядом с поляком. Долго смотрел на него, потом кивнул Ходкевичу:

– Спроси, откуда они и кто затеял ту резню у моста.

Ходкевич, склонившись над раненым, заговорил по-польски. Офицер сначала молчал, отворачивая лицо, потом заговорил, сбивчиво, зло, с ненавистью. Семён слушал, не перебивая.

– Он говорит, что они из первого легиона Домбровского, – перевёл Ходкевич. – Говорит, что мы у них родину отняли, Прагу жгли, поляков резали. Что они за это нам мстят. Тот, кого они в овраге пытали… В общем, он сам захотел это делать, потому что у него вся семья в Варшаве погибла при том штурме. В доме предместий сгорела.

Лужин молчал, глядя на офицера. Тот смотрел в ответ с вызовом, но в глазах уже плескалась муть от потери крови.

– Жить будешь, пока, – негромко произнёс Лужин. – Ты нам живой, гад, нужен. Для языка, для правды. А правда она простая, лях: вы за своё воевали, мы за своё. Только вы за своё с такой ненавистью, что и людьми быть перестали. А мы – остались людьми. Потому и победим.

Он поднялся, кивнул Аникееву:

– Поднимай ребят. Всех раненых перевязать, наших павших забираем с собой. Поляков этих… которые живы, их тоже. Пусть только сами своих несут. И этого, – он указал на офицера, – его особо бережно. Он нам за всё ответит. Там у князя Багратиона с него особый спрос будет.

В лагерь вернулись уже на рассвете. Пётр Иванович ждал их у большого штабного шатра, расхаживая взад-вперёд. Увидев подходящий отряд, рванулся навстречу.

– Ну?!

Лужин остановился, приложил руку к мокрой от росы каске:

– Тридцать два ляха, ваше сиятельство. Двадцать пять – в землю, семерых живыми, включая офицера, который вашего пытал, притащили. Наших – двое убитых, трое раненых.

Багратион перекрестился, глядя на носилки с телами.

– Царствие небесное… Спасибо, братцы. Спасибо.

Он подошёл к пленному офицеру, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тот отвернулся, зажимая рану.

– Пан, ты зачем на наших с таким зверством пошёл? – спросил глухо князь. – Зачем людей мучил? Ты же не только по военным законам преступник, ты же и перед Богом теперь в ответе.

Офицер молчал, только кривил презрительно губы.

Ходкевич шагнул вперёд, перевёл вопрос, но поляк лишь сплюнул кровь под ноги генералу.

– Ладно, – махнул рукой Багратион. – В шатёр его, поговорим. Григорий, бумагу приготовь, под протокол спрос будет, – кивнул он адъютанту. – И пару крепких егерей из той роты, которую они ночью резали, позови.

Алексей подошёл к Лужину, положил руку ему на плечо:

– Молодцы, Фёдор Евграфович. Вы своё дело сделали. Отдыхайте. Завтра ребяток хоронить будем.

Он постоял над телами Власова и Сошкина, стянул с головы треуголку.

– Прощайте, орлы. Легкой вам дороги к Господу. А мы пойдём дальше.

Алексей надел треуголку и, не оглядываясь, направился в сторону суворовского шатра. Рядом с ним зашагал Лужин, на ходу коротко докладывая, кого из раненых куда определили, когда хоронить и что с трофеями. Война продолжалась.