В комендантском доме Чевы было душно. Две сальные свечи на столе горели ровно, без копоти, но воздух внутри стоял тяжёлый. В комнате висел запах из смеси горелого воска, амуничной кожи и человеческого пота. За распахнутыми настежь створками окон стрекотали цикады, и этот звук въедался в уши хуже комариного писка. На широких лавках у стен расположились командиры рот, за самим столом сидели батальонные командиры, полковой штаб и Поздеев. Капитан Воронцов пристроился на подоконнике – ему, как конному, так было привычней, да и с высоты было удобней наблюдать за всеми.

– Значит так, господа, – Егоров обвёл взглядом собравшихся. – Час назад подпоручик Завражский привёз пакет от Суворова. По открывшейся диспозиции генерал Макдона́льд ведёт ускоренным маршем свою армию из Неаполя на север, в сторону реки Треббия. По полученным сведениям, у него под рукой тридцать пять тысяч штыков. Моро из Генуи, как мы знаем, тоже выступил. И скорее всего, между генералами есть сговор о совместных действиях. Если они соединятся, мы потом кровью умоемся. Но наш отряд сделал всё, чтобы этому помешать, и недельная задержка армии Моро в горах может французам дорого стоить. Подозреваю, что именно это и подвигло Александра Васильевича отдать приказ к ускоренному маршу на восток.

Гусев, внимательно слушая командира, уже разворачивал на столе карту, придавливая углы камнями.

– Вот смотрите, – Алексей ткнул пальцем в точку на плотной бумаге. – Мы здесь, это крепость Чева. Предлагаю совершить переход по маршруту: Альба, Асти, Алессандрия и Тортона, не заходя в Турин. Эдак мы идём напрямую, через горные отроги и Паданскую равнину к долине реки По и срезаем вёрст сорок пути, а то и все пятьдесят.

Поздеев, склонившись над картой так, что борода чуть не касалась бумаги, крякнул:

– Дорога-то какова? Кони выдюжат?

– Дорога разная будет, Григорий Михайлович, – ответил Гусев. Он говорил спокойно, с той уверенной неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших просчитывать маршруты на недели и месяцы вперёд. – Сначала спуск с Апеннинских гор – там ещё туда-сюда, прохладно, да и вниз идти – это не подниматься. А вот дальше будет большая равнина. И жара-а, страшная жара, господа. Я в интендантстве у Александра Павловича уже запросил расклад по походному провианту – на неделю есть. И если выступать, то лучше затемно, до полудня топать, потом часа четыре самого пекла отлёживаться в тени, а там снова идти – так люди не выдохнутся и лошади не встанут.

– Это мы уже проходили, – усмехнулся Живан. – От Милана до Турина так же вот шли. Помните, господа, как тогда припекало? Егеря – те ещё ничего, а вот вьючные лошади едва ноги переставляли.

– Вот-вот, – оживился Гусев. – Потому и говорю: кашеваров надо высылать опять загодя. Чтобы маршевую колонну на привалах готовое ждало. Люди должны есть хотя бы раз в сутки горячее, иначе на одной воде и сухарях не дойдут.

– У меня пять десятков вьючных коней тут есть, и столько же мулов, – подал голос Рогозин. – Самое нужное на них можно загрузить: это порох, крупу, сухари и толкан.

Хлебников, слушавший молча, почесал затылок и воскликнул:

– А вода, Александр Павлович?! В этих местах ручьёв много, но тут ведь у нас горы, а там, на равнине? И на ней, может, они есть, но в такую жару не удивлюсь, если большая часть их пересыхает. Надо разведку вперёд пускать, чтобы мы знали, где коней и людей поить.

– Верно, – согласился с доводами своего второго заместителя Егоров. – Андрей Владимирович, твой эскадрон пойдёт в головном дозоре для разведки пути. С тобой Григорий Михайлович ещё казаков определит. Как ведь, батюшка генерал, выделишь полусотню?

– Так а чего бы не выделить? – Тот пожал плечами. – Вон, пусть хоть Шестопаловских забирают. Ефим уже со всеми вашими перезнакомился, пока в разъездах был, удобнее эдак в деле, да и командир он хороший, люди у него надёжные.

– Вот и ладно, – Алексей удовлетворённо кивнул. – Головной дозор у нас, получается, уже есть. Ваше дело, капитан, – не токмо войсковая разведка, но ещё и все колодцы, ручьи и реки отмечать, – он посмотрел на Воронцова, – чтобы колонна не тыкалась вслепую. Нам о них весть доставляйте, да и за командой готовщиков, что впереди маршевой колонны пойдут, тоже приглядывайте, и показывайте им, где лучше лагерь разбивать.

Андрей коротко кивнул, и по этому кивку было видно, что человек привык не переспрашивать, а делать.

Сидевший на лавке Осокин подал голос:

– А моя дозорная рота, ваше превосходительство? Нам с кем быть?

– Ты, Тимофей Захарович, пойдёшь в голове колонны сразу за казаками и конными егерями, – ответил генерал. – Твои волкодавы нужны там, где нужна скрытность, быстрота и осторожность. На марше будешь нам фланги прикрывать, рассылать боковые дозоры, чтобы никто к колонне не подобрался незаметно. Французы только недавно занимали эти земли, могут и сейчас тут стоять. Если быть бою – ударишь первым вместе с донцами. Не дело тебе в арьергарде пылиться.

Осокин довольно хмыкнул и поправил портупею.

Поздеев, оторвавшись от карты, почесал затылок:

– Алексей Петрович, а ежели Макдона́льд уже перешёл Треббию? Ежели он раньше нас и батюшки Суворова к Пьяченце выйдет, а тут мы?

– Тогда встретим где придётся, – жёстко ответил Егоров. – Александр Васильевич не зря глаголет: «Голова хвоста не ждёт». Наше дело сейчас вовремя поспеть. А там уж – как Бог даст. – Он обвёл взглядом собравшихся, задержался на каждом – и на Поздееве с его вечной казачьей удалью, и на Гусеве с его картами, и на ротных командирах, готовых хоть сейчас вести людей в огонь. – Завтра выступаем затемно, господа. Как и условились: первыми – дозор конных егерей Воронцова с казаками. За ними – дозорная рота Осокина. Потом идут батальоны, в конце под командой казачьих сотен – обозы. Александр Павлович, твои кашевары чтобы к полудню уже на месте стоянки были. Люди должны с первого привала поесть горячее. Всех вьючных хорошенько проверьте, чтоб ни одна подпруга не хлябала.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – полковой интендант встал с места.

– Всем готовиться. Через час – ужин, потом отдых. Подъём в два ночи, выход в три. Вопросы?

Вопросов не было. Только тихо звякнули сабельные ножны, когда офицеры поднялись из-за стола, да заскрипели половицы под тяжёлыми шагами. Егоров остался один. Он подошёл к окну, вдохнул тёплый, пахнущий поднятой сапогами пылью и травами воздух. Где-то там, за сотни вёрст, шёл через ночь Суворов со своими чудо-богатырями. Им предстояло пройти восемьдесят вёрст за сорок часов – и это в такую жару, что люди падали замертво. А потом, не отдыхая, ввязаться в бой с превосходящим числом неприятелем. Перед его же егерями стояла ещё более сложная задача – преодолеть почти в два раза большее расстояние и при всём этом сохранить боеспособность.

Алексей вздохнул и отошёл от окна. Завтра с рассветом – в путь.

Колонна вытянулась из крепостных ворот, когда на востоке только-только заалело. Шли в темноте, на ощупь, держась за впереди идущего. Только масляные фонари и факелы у казаков Поздеева мерцали в голове колонны да изредка всхрапывали кони.

Спуск с гор поначалу давался легко. Утренняя прохлада бодрила, воздух, настоянный на травах, пьянил, и солдаты шли весело, перешучиваясь. Отделение Горшкова шагало в хвосте роты Бегова. Южаков, как всегда, топал рядом с Лыковым, подначивая товарища.

– Глянь, Тихон, – ткнул он его локтем в бок, – вон там, за теми горками, уже равнина начинается. Трава зелёная, ручьи. Не то что наши камни. Веселей идти будет, хоть бурчать перестанешь.

– Трава – она и есть трава, – проворчал тот, поправляя шинельную скатку. – А вот совсем скоро солнце начнёт печь – тогда и посмотрим, какова она, равнина. Там же укрыться негде, ни тебе скалы, ни дерева, одна пыль, а нам бежать.

– Ничего, – отозвался шагавший рядом Горшков. – Суворов, небось, знает, почто так скоро войска ведёт. Он в таких переделках бывал – нам не чета. С пруссаками ещё, как наш Макарыч, воевал. Опытный полководец. Видать, не зря быстрей гонит, затея у него такая – как ястреб с неба налетать.

Молодой Кузька, шагавший позади, прибавил шагу, чтобы слышать разговор старших.

– Дядька Фрол, а правда, что Суворов сам впереди всех всегда идёт? – спросил он, заглядывая в лицо ефрейтору.

– Правда, – усмехнулся Горшков. – Он, брат, такой: где солдату тяжело, там и он. Не чета некоторым… Хотя надо сказать, что в нашем полку господа офицеры труса не празднуют, позади не держатся, всегда в самой гуще боя. А вот цесарцы, те да, пять раз подумают, а надо ли, а может, им тут со стороны правильней командовать. У них завсегда прежде расчёт в голове.

Впереди колонны, растянувшись цепью, шла дозорная рота Осокина. Егеря то и дело отходили в стороны, осматривая овраги и рощи, и снова возвращались на тракт. Тимофей Захарович сам возглавлял эту цепь, то и дело посылая вестовых к ближнему дозору Воронцова, чтобы сверить путь. А ещё дальше, почти за горизонтом, невидимые отсюда, скакали дальним дозором казаки Шестопалова и конные егеря. Их дело было самым опасным – они первыми могли столкнуться с врагом.

Солнце поднялось выше, к самому зениту, и жара обрушилась на колонну, словно проклятие. Воздух задрожал маревом, пыль, поднятая тысячами ног, забивала ноздри, лезла в глаза, скрипела на зубах. Фляги пустели быстро, а вода в них нагрелась так, что не спасала, а только мучила, не утоляя жажды.

К вечеру после первых суток пути вышли к Альбе. Городок встретил русские войска настороженной тишиной – местные попрятались за стенами домов, лишь несколько стариков с любопытством выглядывали из подворотен. Егоров распорядился ночевать в поле, за околицей, чтобы не тревожить жителей и не тратить время на размещение по квартирам. Костров в этот раз не разводили – жара только что спала, но воздух оставался душным. Солдаты валились на расстеленные пологи, не снимая амуниции, и засыпали мгновенно, едва коснувшись земли.

– Завтра к Асти подойдём, – сказал Гусев, разворачивая карту при свете масляного фонаря. – Там большой город, можно будет прикупить провианта у местных, если поспеем до темноты.

– Поспеем, – кивнул Егоров. – Александр Павлович, распорядись, чтобы опять до рассвета кашевары выехали вперёд, к Асти. Пусть найдут место у ручья и готовят горячее. Как мы и условились – хотя бы раз в сутки люди должны есть горячее досыта.

Второй день выдался ещё тяжелее первого. Равнина открылась во всей своей красе: ни деревца, ни тени, только выжженная солнцем трава и бесконечная лента дороги, уходящая за горизонт. К полудню несколько егерей из стрелковых рот свалились от теплового удара. Их грузили на повозки, и они лежали там без чувств, с бледными лицами и запёкшимися губами.

– Егеря, держись! – покрикивал Милушкин, хотя сам едва переставлял ноги. – Вспомните, как от Милана до Турина шли! Там тоже пекло было, а ничего ведь – дошли.

– Надо будет, и до Парижа дойдём, – прохрипел Южаков, утирая пот рукавом. – Лишь бы зной спал.

– До Парижа-то, может, дойдём, – отозвался Лошкарёв, – да вот только бы ноги не отвалились раньше времени.

В Асти вошли уже в сумерках. Город был немаленький, с каменными домами и узкими улочками. Местные, завидев русские мундиры, высыпали навстречу, кричали «виват», несли вино, хлеб и фрукты. Егоров приказал строго: платить за всё, что берут, и не чинить обид. Рогозин с командой интендантских закупил у купцов несколько повозок муки, крупы и сушёного мяса.

– Хороший город, хлебосольный, – довольно крякнул Поздеев, принимая от местного старосты бочонок местного вина. – Эх, Алексей Петрович, давай хоть ночь по-человечески отдохнём?

– Отдыхаем до трёх утра, – непреклонно ответил Егоров. – Завтра к вечеру должны быть у Алессандрии. Григорий Михайлович, ну ты ведь сам знаешь – Суворов ждать не будет. Неужто не стыдно будет, когда он дело закончит, появиться?

– Ермак, по чарке только каждому! – Поздеев, насупившись, показал сотнику на бочку. – Смотри у меня, перепьются казаки – я тебя лично нагайкой отхлещу. Чай, по старшинству в своём праве.

Ночь в Асти пролетела как один миг. Солдаты спали прямо на площадях, растянувшись на нагретых дневным солнцем каменных плитах, и только караульные ходили вдоль спящих, позвякивая амуницией и ружьями.

Третий день марша стал переломным. После полудня колонна достигла Алессандрии – большой крепости, где ещё недавно стоял штаб Суворова. Город был пуст: войска только ушли на восток, остались лишь небольшие гарнизоны да раненые в госпиталях.

Егоров решил здесь не задерживаться, только сменил измученных лошадей на свежих из армейских запасов и двинулся дальше, к Тортоне. За Алессандрией дорога пошла вдоль реки, появились рощи, тень, и идти стало хоть немного легче. Однако к вечеру снова началась выжженная равнина, и люди выдохлись окончательно. Наконец, в густых сумерках показались башни Тортонской крепости.

– Ну, слава тебе, Господи, – выдохнул Лыков, падая на траву у обочины. – Дошли.

– Не дошли ещё, – одёрнул его Горшков. – Это только Тортона, Тишка. До армии нам ещё топать и топать. Вставай, пошли, капитан говорит – прямо в город заходим.

Колонна втянулась в городские ворота и, гулко отдавая шагом по каменной мостовой, двинулась к центру. В Тортоне было тихо – ставни закрыты, улицы пусты, лишь несколько часовых в австрийских мундирах стояли на въезде.

На главной площади, вымощенной крупным серым камнем, егерей ждало диво. Посреди, окружённый старыми каменными домами с черепичными крышами, бил холодными струями старинный фонтан. Не какой-нибудь хитрый, с затейливыми статуями, а самый простой: толстая струя воды взлетала вверх из каменной чаши и рассыпалась брызгами, стекая по трём ярусам в широкий бассейн. В сумеречном свете вода казалась тёмно-серебряной, и её журчание было слышно за полквартала.

Дозорная рота Осокина, шагавшая в голове колонны, первой вышла на площадь. Увидев фонтан, егеря замерли на мгновение, а потом, забыв про усталость и субординацию, бросились к воде. Тимофей Захарович только рукой махнул – какие уж тут построения, когда люди трое суток мечтали о холодном глотке.

Фельдфебель Лужин, смуглый, с хищным, обожжённым лицом и разорванным ухом, первым делом скинул сапоги и, крякнув от удовольствия, зашёл прямо в бассейн. Вода доходила ему до колен, обжигала холодом разгорячённые ноги, и он, запрокинув голову, довольно зажмурился.

– Братцы, райское место! – гаркнул он, зачерпывая воду ладонями и окатывая лицо. – Давай сюда, всем хватит!

Дроздов и Быков не заставили себя упрашивать. Они первыми плюхнулись на каменный бортик, стащили сапоги и, охая от наслаждения, опустили ноги в прохладную глубину. Следом подоспел Соловьёв Иван – он, не разуваясь, зачерпнул котелком прямо из чаши и жадно припал к воде, расплескав половину на грудь.

– Эх, хорошо-то как! – выдохнул егерь, утирая рот рукавом. – Три дня пыль глотали, а тут такая благодать.

Лужин, стоя по колено в воде, вытащил из-за голенища широкий нож в потертых кожаных ножнах и, присев на корточки, начал аккуратно обмывать лезвие. Сталь блеснула в сумеречном свете – видно было, что вещь дорогая и ухоженная.

– Ты, Фёдор Евграфович, гляди, не урони с устатку, – поддел его Аникеев, разматывая грязные портянки. – А то утопишь свою игрушку, потом вовсе без ножа останешься.

– Эту игрушку, Боря, я у одного турецкого паши под Измаилом с пояса снял, – лениво отозвался Лужин, не оборачиваясь. – Она меня за десять лет ни разу не подводила. И в воде не утонет, не потеряется, и в огне не сгорит. Ты лучше портянки свои прополощи посильней, а то от тебя за версту как от старого барана разит.

– На себя посмотри, – хохотнул унтер, но послушался – принялся стирать сукно прямо в бассейне, натирая его что было сил. Рядом с ним Лазар, раздевшись по пояс, окатывал себя водой из котелка, довольно пофыркивая. На его широкой груди и руках виднелись старые шрамы – память о прежних кампаниях.

Соловьёв, намывшись досыта, откинулся на каменные плиты и, зажмурившись, слушал, как журчит вода. Ухо его, привыкшее ловить малейший шорох в ночи, сейчас наслаждалось этим мирным, успокаивающим звуком.

– Ваня, ты чего разлёгся? – окликнул его Лужин, выходя из бассейна. – Вставай, сейчас наших батальонных пропустим, им тоже опосля жары окунуться охота.

И правда, на площадь уже втягивались стрелковые роты. Молодой егерь Кузька из отделения Горшкова топтался на краю бассейна, боязливо косясь на фельдфебеля.

– Чего встал, как неродной? – гаркнул на него Аникеев, плеснув водой из пригоршни. – Лезь давай, не то так и будешь до самой Треббии пылью скрипеть!

Кузька, охнув от неожиданного душа, скинул сапоги и с визгом плюхнулся в воду, вызвав взрыв хохота у отдыхающих егерей.

Увидев, что делается у фонтана, ротные егеря оживились, заулыбались, зашумели. Кто-то, не дожидаясь очереди, нырял прямо в бассейн, кто-то, как Аникеев, полоскал портянки и исподнее. Над площадью стоял гул множества голосов, смех, плеск воды – и это после трёх дней изнурительного марша, когда люди едва держались на ногах.

Егоров, проезжавший мимо со штабом, придержал коня и усмехнулся, глядя на эту картину.

– Хороши, ничего не скажешь, – покачал головой Гусев. – Пять минут назад от усталости падали, а теперь – как огурчики.

– Вода целебная, – отозвался Алексей. – А егеря наши – народ живучий. Им только дай глоток свежести – сразу в строй и к маршу готовы.

Лужин, заметив генерала, лихо вскинул руку к мокрой голове, изображая воинское приветствие.

– Ваше превосходительство, дозвольте народу пяток минут отдыха? – крикнул он с озорной улыбкой. – А то пропахли как цыганские кони, не то что к пьемонтцу – к своим подходить зазорно.

– Отдыхайте, Фёдор Евграфович, – махнул рукой Егоров. – Через час выступаем. А пока – мойтесь, стирайтесь, водой запасайтесь. Впереди, чай, не скоро ещё такое счастье встретится.

– Ура генералу! – гаркнул кто-то из егерей, и десятки голосов подхватили: – Ура-а-а! – Но кричали негромко, больше для порядка, потому что каждый был занят своим делом: кто ноги полоскал, кто портянки стирал, кто просто лежал на камнях, подставив лицо влажной вечерней прохладе.

Лужин, наскоро выжав штаны и натянув их обратно, подошёл к краю бассейна, где Аникеев и Быков, уже одетые, протирали сухими тряпками ноги.

– Ну что, орлы, – произнёс он, оглядывая своих унтеров, – отдохнули – и будет. Слыхали – через час снова в путь. А пока – глядите, чтобы ни одна фляга в роте пустой не осталась. Набирайте воду в любую посудину, запасная никогда не помешает.

Аникеев, закручивая пробку на водоносной фляге, кивнул:

– Уже, Фёдор Евграфович. Полные у всех, набрали. До завтрашнего полудня теперь точно хватит.

– До полудня, может, и хватит, – задумчиво произнёс Лужин, глядя на восток, – а вот как оно там дальше будет – одному Богу известно.

Он перекрестился, затянул пояс и, подхватив свой штуцер, зашагал к интендантским повозкам, которые уже начинали втягиваться в городские улочки. За ним, не спеша, потянулись остальные унтера.

Вода в фонтане всё так же журчала, разбиваясь о каменные чаши, и этот звук ещё долго провожал егерей, когда они, посвежевшие, покидали площадь.

В Вогере егерей ждал сюрприз. На рыночной площади перед цитаделью стояли австрийские драгуны, а в комендатуре Егоров встретил офицера штаба Меласа. Тот сообщил, что Суворов со своими войсками уже выступил к Страделле и сейчас, по слухам, подходит к Тидону.

– Как к Тидону?! – переспросил огорошенно Егоров. – Там ведь такое расстояние! Как он успел?

– Фельдмаршал прошёл восемьдесят вёрст за сорок часов, – ответил австриец с уважением в голосе. – Ваши русские – это не люди, это какие-то демоны. Половина наших людей полегла по дороге, а он ещё и готовится в бой вступить.

Егоров скомандовал часовой отдых, а сам с десятком конных поскакал вперёд, к реке Скривии, где, по словам австрийца, ещё совсем недавно стоял Суворов.

Фельдмаршала нашли на холме, уже затемно. Он сидел на барабане, в одной белой рубашке, расстегнутой у ворота, и смотрел на восток. Рядом с ним, на вороном коне, восседал великий князь Константин Павлович. Лицо его, ещё юное, но уже тронутое суровостью походов, было обращено туда же, куда смотрел Суворов.

Алексей спешился, подошёл строевым и приложил руку к треуголке.

– Ваше высокопревосходительство, лейб-гвардии егерский полк и полк генерал-майора Поздеева за мной на марше, через час оба будут здесь.

В глазах Суворова мелькнула тёплая искра.

– Всё же поспели, Алексей Петрович. Молодцы! – воскликнул он, вскакивая. – Гонцы донесли, что вы перевал у Чевы накрепко заперли. Спасибо. Теперь вся армия Моро в Ривьере застряла, пока он обходные тропы ищет.

Фельдмаршал кивнул стоявшему рядом Константину:

– Глядите, князь, вот они, егеря-волкодавы. Те самые, что в Турин первыми ворвались и потом у Чевы перевал держали. Узнали их командира? А ведь при Бассиньяно, помните, ваше высочество, кто вас там с фронта прикрывал?

Великий князь обернулся к Егорову, и в глазах его мелькнуло живое любопытство.

– Помню, Александр Васильевич, – произнёс он негромко. – Я тех людей хорошо запомнил. И вас, генерал, тоже. Вы передо мной лихо штыком кололи. И всё настойчиво отходить просили. Прошу меня извинить, всё никак времени не было вас поблагодарить. А потом и вы со своим полком пропали.

Егоров молча склонил голову.

Суворов нетерпеливо махнул рукой:

– После благодарить и одаривать будете. Сейчас дело не ждёт. Слушай диспозицию, генерал. Макдональд уже перешёл через горы, у него под рукой тридцать шесть тысяч штыков. Отт, что стоял заслоном у Пьяченцы, едва держится – французы теснят его на Тидоне. Если сейчас же на помощь к нему не поспеем, австрийцев непременно сомнут. – Он, развернув карту, ткнул в неё пальцем: – Вот Тидоне. Отт здесь. А вот и Треббия, куда Макдональд стягивает главные силы. Завтра, – он поднял голову и посмотрел на Егорова в упор, – завтра твои егеря, генерал, пойдут в авангарде. Казаки Денисова и твой полк ударит неприятелю в правый фланг, а пехота главных сил сразу с марша подкрепит Отта. Всё понял?

– Понял, ваше высокопревосходительство, – кивнул Алексей. – Для меня фланговый удар.

– Тогда ступай, генерал! – воскликнул Суворов. – Войскам отдыхать не больше двух часов, потом на марш. К рассвету надо быть у Тидоне.

В ночь на 6 июня войска выступили к месту сражения. Двигались без остановок. Впереди следовали казачьи полки, за ними егеря. Издали, из густой темноты, уже слышался гул канонады – недалёкий, тревожный, заставлявший сердце биться чаще. К десяти утра авангард наконец-то достиг Страделлы. Здесь их встретил запыхавшийся австрийский офицер:

– Господа, ради бога, скорее! Дивизия Отта едва держится, французы наседают со всех сторон!

Суворов, не медля ни минуты, бросил войска вперёд.

– Казаков в галоп! – скомандовал атаман Денисов, выхватывая саблю. – Атакуем во фланг, чтобы сбить французам напор, егеря нас поддержат!

Четыре казачьих полка и конные егеря, построившись в лаву, понеслись вниз по склону. Земля загудела под копытами, пыль встала стеной. Французы, увлечённые атакой на Отта, не сразу поняли, что происходит. А когда поняли – было поздно. Казаки врезались в их левый фланг, как нож в масло. Сверкнули сабли, ударили пики. Стройные батальонные колонны неприятеля смешались, рассыпались, часть из них побежали. Особенно досталось полякам Домбровского – тем, что стояли на самом краю левого фланга. Белые орлы на синих мундирах окрасились красным.

Воронцов, привстав на стременах, рубил направо и налево. Рядом с ним, прикрывая командира, нёсся унтер Голованов на своём сером жеребце. Конные егеря, обученные не только стрелять, но и рубиться, не уступали казакам.

– Ура-а-а! – гремело над полем.

Подоспевшие роты усилили натиск, не давая перестроиться вражеским колоннам. Разобравшись в линии, стрелки повели шквальный огонь, укладывая шеренги противника в землю. Прибывшие гренадерские батальоны прямо с марша ударили в штыки.

Французы дрогнули и покатились назад, к Треббии. К ночи бой затих. В этот день союзники взяли в плен 400 человек, более тысячи французов остались лежать на поле. Но сражение ещё не было выиграно, армия неприятеля, отступив, получала подкрепления и готовилась к новым атакам.

На военном совете в шатре у главнокомандующего было тесно и жарко, как в бане. Багратион, чумазый, в разодранном мундире, докладывал хриплым голосом:

– Ваше сиятельство, в ротах нет и сорока человек, остальные на обочинах дорог лежат. Люди с ног валятся, за сутки сорок вёрст отмахали. Дайте отдых.

Суворов посмотрел на него, и в глазах старого фельдмаршала блеснул знакомый, недобрый огонёк.

– А у Макдона́льда, – произнёс он приглушённо, так, что услышали только стоящие рядом, – сейчас нет и двадцати в ротах. Атакуй с богом, князь. Готовьтесь, господа.

Багратион козырнул и вышел. Рядом с Суворовым стоял великий князь Константин, внимательно слушавший разговор.

– Ваше высокопревосходительство, – обратился он к фельдмаршалу, – дозвольте мне завтра быть в авангарде. Пусть войска видят, что я с ними, а значит, с ними и благословение государя.

Суворов на мгновение задумался, потом положил руку на плечо великого князя. Жест был неожиданным – Суворов вообще не любил прикасаться к людям, но тут словно сам забыл об этом.

– Ваше высочество, опасности, которым вы можете подвергнуться, заставляют меня трепетать. Я не переживу, если с вами случится какое-нибудь несчастие. Но… коли сердце просится в бой – будьте рядом со мной. Я велю прикрыть вас крепкой охраной, если что.

– Простите, не за щитом я приехал, господин фельдмаршал, – твёрдо ответил Константин. – Я приехал воевать. Не откажите в моей просьбе.

– Хорошо, князь, – кивнул Суворов. – Завтрашний день будем вместе в авангарде, там самое жаркое дело предстоит.

Ночь выдалась тревожная. В темноте то и дело вспыхивала перестрелка – это казачьи разъезды сталкивались с французскими патрулями. А около полуночи случилось неожиданное: французским унтер-офицерам послышался шум со стороны дороги, и они, решив, что это подходит армия Моро, увлекли за собой несколько тысяч солдат с криком: «Вперёд, ребята! Подкрепление с нами!» Ночная атака застала австрийцев врасплох, но вовремя подоспевшая кавалерия Меласа остановила порыв французов. Егеря Осокина, лежавшие в секретах у самой реки, открыли огонь по мечущимся теням, и к рассвету всё стихло.

Утро 7 июня выдалось ясным, по-итальянски жарким. Палящее солнце встало над равниной, и сразу стало понятно, что день будет тяжёлым. План Суворова был прост и дерзок: австрийцы Меласа и Отта должны были сковывать французов в центре и на северном крыле, а русским войскам в пятнадцать тысяч штыков предстояло прорвать левый фланг противника, зайти к нему в тыл и уничтожить.

– Слышал я, Григорий Михайлович, твои казаки пойдут за Треббию, в тыл французам, тревожить обозы, жечь мосты? – обратился к подошедшему Поздееву Алексей. – А мы атакуем с фланга и тесним неприятеля к центру.

– Так и есть, – ответил тот. – Будем у Моро за спиной панику наводить. Сил только маловато, ещё бы пару полков. Ну да ничего, расстараемся.

Бой закипел с десяти утра. Французы дрались отчаянно, с тем остервенением, какое бывает только у людей, загнанных в угол. Дивизии Виктора и Рюска, а также польский легион Домбровского встретили русские колонны ружейными залпами и штыками. Дважды сходились и расходились линии противников, дважды поле покрывалось телами.

Волонтёры Пяткина залегли за камнями у самой реки. Отсюда, с небольшой высоты, хорошо просматривался левый фланг французов. Кудряш, пристроив свою четырёхлинейку на валуне, ловил в прицел офицеров.

– Вон того, с перьями, – шепнул Макарыч, лежавший рядом. – Видишь его? Похоже, полковник, а может, и генерал, шибко важный. Гляди, как он яро саблей машет, орёт чего-то. Для меня с моими глазами сильно далеко, а у тебя-то они зорче. Стрельни, Ванюша.

– Вижу офицера, – отозвался Кудряш. – Подожди-ка, дядька, сейчас…

Он плотнее вжал приклад в плечо, затаил дыхание, поймал нужное мгновение. Выстрел! – и француз, взмахнув руками, повалился с лошади. Батальонная коробка затопталась на месте.

– Есть один, – довольно крякнул Макарыч, перезаряжая свою винтовку. – Теперь давай вон того, что слева, у пушки суетится. Видишь, зарядный ящик открывает? Этот ещё дальше будет, а ну-ка, Ваня, попробуй.

Кудряш перевёл ствол, поднял хомутик на планке прицела повыше и поймал в прорезь фигуру канонира. Выстрел! – и француз мешком осел на землю.

– Двое, – произнёс Макарыч. – А ты, Ванька, говорил – всё никак не привыкнешь к такому дальнему бою. Гляди, как ловко у тебя выходит.

– Привыкать-то не к чему, – отозвался Кудряш, вкладывая новую, остроконечную пулю в открытый казённик. – Дело обычное. Только тут, с этой «четырёхлинейкой», оно как-то… спокойнее, что ли. Не надо вскакивать, шомполом всё время стучать. Лежишь себе и воротком крутишь. Ох ты, Макарыч, глянь-ка, колонна опять вперёд пошла, давай-ка ты в правого, а я в левого офицера стреляем.

Великий князь был в самой гуще боевых порядков. Он скакал вдоль линии войск, ободряя солдат. Когда французская контратака едва не опрокинула правый фланг, Константин, выхватив саблю, бросился вперёд, увлекая за собой дрогнувших было гренадер.

– Ребята! За мной! – крикнул он, и голос его, молодой и звонкий, перекрыл грохот боя.

Егеря второго батальона Дементьева, бывшие ближе всех к этому месту, подхватили клич и ударили во фланг наступающим французам. Атака неприятеля захлебнулась, его колонны, теряя людей, попятились, так и не прорвав русскую линию.

– Гляди-ка, князь-то наш каков! – восхищённо крикнул Лыков, прижимаясь к камню после перебежки. – Прямо в цепи скачет, за спины не прячется.

– А ты думал, – отозвался Горшков. – Он хоть и молодой, а с норовом. Не чета некоторым… – Он зло покосился в сторону австрийцев, которые явно не торопились лезть под пули. – Те́лятся союзнички, всё ждут, когда мы им пулей и штыком дорогу расчистим.

К вечеру французы отошли за Треббию, но ночью к ним подошли свежие дивизии Оливье и Монришара. Утром 8 июня сражение возобновилось с новой силой. Численный перевес теперь был на стороне противника, и они, пользуясь этим, напирали умело и методично, как на учениях. В центре позиции русских и австрийских войск трещали по швам. Пехотные полки отбивались, неся тяжёлые потери. Егеря как могли поддерживали свою тяжёлую пехоту, сами нередко сходясь в рукопашной с неприятелем.

– Южаков! Лыков! – крикнул Горшков, перебегая от камня к камню. – Скорей за тот холмик! Там укрытие!

Они рванули через открытое пространство. Пули свистели над головами, выбивали фонтанчики пыли у самых ног. Лыков споткнулся, упал, взметнув серое облачко. Южаков, не раздумывая, подхватил его, взвалил на плечо и, пригибаясь, дотащил до укрытия.

– Живой?

– Кажись, живой, – прохрипел Тихон, морщась от боли. – Ногу зацепило. Пуля, чтоб ей… Так ударило – словно дубиной по ляхе.

– Перевяжи пока! – крикнул подбежавший Горшков, протягивая Ивану чистую тряпицу. – Я прикрою.

Бам! – громыхнул выстрел штуцера, и он, скусив новый патрон, всыпал порох в ствол.

– Дорофеев, Лошкарёв, сюда!

– Ох ты ж ё моё! – выругался Нестор, увидев кровь на ноге товарища. – Как же так, Тишка?

– Да вот не уберегся, – пробормотал тот, морщась.

– Принимайте его! – крикнул, стряхивая кровь с рук, Южаков. – К реке тащите, к кустьям, там спокойней.

Лошкарёв перехватил Лыкова на плечи и, быстро-быстро перебирая ногами, засеменил в тыл. Следом, неся все три ружья в руках, бежал Дорофеев.

– Ну, гады, вы мне за Тишку ответите, – сплюнув, зло процедил Южаков и, выбирая цель, вскинул штуцер.

К полудню армия Макдональда, собрав все силы в кулак, обрушилась на центр союзников. Шесть колонн, поддержанных конницей и артиллерией, пошли в наступление. Русские и австрийские полки начали отступать – сначала медленно, огрызаясь, а потом всё быстрее, смешивая ряды.

– Держись, братцы! – кричал Егоров, размахивая саблей, но голос его тонул в грохоте.

Центр трещал, разрывался, превращался в клочья, где каждое подразделение дралось обособленно. Войска пятились, пятились под натиском неприятеля. И в этот критический момент на поле боя появился Суворов. Он был верхом, в одной белой рубашке, с орденом на шейной ленте. Рядом с ним на вороном коне скакал великий князь Константин. Лицо фельдмаршала горело вдохновением – тем особым, которое зажигается в глазах только у настоящих полководцев в минуту высшего напряжения. Суворов проскакал вдоль отступающих рядов, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего старца, перекрыл шум битвы:

– За мной, за мной, братцы, заманивай, заманивай супостата!

Опешившие от удивления солдаты разинув рот наблюдали, как любимый фельдмаршал, размахивая шпагой и сияя улыбкой, в самой гуще войск пятится вместе с ними.

– А теперь стой, ребята! Довольно! Стой! Не бои́сь! За мной! Ура! – воскликнул он и развернул коня навстречу французам.

И свершилось чудо. Те, кто только что бежал, спотыкаясь и роняя оружие, остановились, обернулись, узрели и его, и врага, и всё бранное поле. И страх у людей исчез, улетучился. Исчезли усталость и отчаянье. Осталась только ярость и вера в этого маленького, седого, неистового человека, который вёл их от победы к победе, не зная поражений.

– Ура-а-а! – грянуло над полем.

Великий князь Константин выхватил саблю и, тоже вопя во всё горло, бросился в первых рядах атакующих. Шляпа слетела, пробитая пулей, но он даже не обернулся. Рядом с ним, прикрывая князя, бежали егеря. Кто-то из них упал, сражённый картечью, но остальные лишь плотнее сомкнули ряды.

– За государя! За князя! Ура! – крикнул Южаков, и этот крик подхватили десятки глоток.

Позже Суворов напишет в реляции императору: «Великий князь Константин Павлович находился при передовых войсках, и когда они пошли в атаку, Его Высочество шел с ними впереди и мужеством своим поощрял к победе».

Гвардейские егеря, поддержанные полком Багратиона и гренадерами, ударили во фланг дрогнувшим французам. Казаки Денисова, обойдя противника с тыла, рубили обозы и захватывали пушки, наводя панику.

Неприятель попятился, а потом побежал. Армия Макдональда перестала существовать как организованная сила. В ночь на 9 июня французы начали беспорядочное отступление по всему фронту. Они бросили раненых, обозы, артиллерию. В госпитале Пьяченцы остались тысячи солдат, не способных идти – их подобрали после боя австрийцы.

Наутро Суворов собрал генералов и полковых командиров в небольшой деревушке Сан-Николо. В просторной крестьянской избе было тесно, но никто не жаловался. Фельдмаршал стоял у стола, покрытого картами. Рядом с ним, по правую руку, держался великий князь Константин Павлович – ещё в пыли, ещё с тёмными разводами пота на мундире, но с горящими от восторга глазами. На голове его красовалась новая шляпа – взамен потерянной в поле.

– Господа, – начал Суворов негромко, и в комнате сразу стало тихо. – Три дня мы бились с армией Макдона́льда. Три дня Бог был за нас. Неприятель разбит наголову, потерял шестнадцать тысяч убитыми, ранеными и пленными, оставил шестьдесят орудий. Я благодарю вас и ваши полки за мужество и храбрость. В реляции государю императору будут отмечены все отличившиеся. Это виктория, господа!

Офицеры зашумели, задвигались. Суворов поднял руку, призывая к тишине.

– Но прежде, чем мы разойдёмся, есть у меня одно слово. В сей кампании с нами сражались и люди, коих нет в полковых списках. Волонтёры, отставные офицеры, вернувшиеся в строй по зову сердца. Многие из них пролили кровь. Особо хочу отметить тех, кто, будучи прикомандированным к лейб-гвардии егерскому полку при Бассиньяно, прикрывал великого князя Константина Павловича, не дав неприятелю пленить его.

Егоров шагнул вперёд. Сердце колотилось, но голос звучал твёрдо:

– Ваше высокопревосходительство, дозвольте?

Суворов кивнул.

– Десять человек, – начал Алексей, и в комнате стало тихо. – Пяткин Игнат Пахомович, Кузнецов Захар Иванович, Лебедев Михаил Васильевич, Жалейкин Василий Иванович, Шишкин Терентий Егорович, Столбин Георгий Авдеевич, Ягодкин Архип Савельевич, Луковкин Иван Нилович, Травкин Кузьма Иванович, Лазарев Фёдор Иванович. Все они – отставные офицеры, уволенные от службы в девяносто седьмом году. Все возвратились добровольно, сражались у Адды и Милана, брали крепость Бришиа, отбивали Моро от перевала под Чевой, сражались в этой битве у Тидоне и Треббии. При Бассиньяно они вместе с егерями заслона прикрывали отход наших войск. Раненые среди них имеются, убитых, слава богу, нет. Прошу вашего ходатайства перед государем о возвращении им офицерских чинов.

– А где же ещё двое? – поинтересовался Суворов. – Помнится, сударь, вы нам о полной дюжине говорили.

– Они унтера, ваше высокопревосходительство, – пояснил Егоров. – Тоже отличились, но чины у них нижние.

– Я о них тоже всё одно в общей реляции укажу, – Суворов упрямо кивнул. – Ну а по волонтёрам особый сказ. Хорошо дрались стрелки, геройски. Жизни своей не жалея.

– Я подтверждаю, – раздался голос генерала Милорадовича из толпы офицеров. – Эти люди дрались яко львы. При Бассиньяно я сам видел, как они держали строй и заслоняли великого князя, когда французская конница наседала.

– И я видел, и я! – подали голос стоящие офицеры. – Они заслужили быть среди нас.

Великий князь Константин, молча слушавший этот разговор, вдруг шагнул вперёд и остановился перед Егоровым.

– Я тоже подтверждаю, – сказал он негромко, но так, что в избе стало тихо. – При Бассиньяно я был рядом с ними. Я видел, как они дрались. Если бы не они… – Он запнулся, подбирая слова, и голос его дрогнул. – Если бы не они, не стоять бы мне сейчас здесь. Спасибо, Алексей Петрович. Пишите докладную реляцию на имя его императорского величества, я к ней свою приложу.

Суворов, наблюдавший эту сцену, улыбнулся:

– Ваше высочество, вы делаете честь нашему воинству. Такие минуты дороже любых наград.

– Награды будут, – твёрдо произнёс Константин. – Я напишу государю-батюшке сам. О каждом. О всех, кто отличился в сражении.

Суворов обернулся к адъютанту, стоявшему тут же с блокнотом:

– Запиши, Егор Борисович. Перечисли все имена, все чины героев. И подробно – про Бассиньяно, Турин, Чеву и Треббию изложи. Государь должен знать в подробностях, кто и как добыл эти победы. Спасибо, господа, благодарю вас за службу!

– Ура! Ура! Ура-а-а! – разнеслось из крестьянской избы.

На крыльце Егоров остановился, глядя на закат. Солнце садилось в пыльное марево, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдали, за рекой, ещё курились дымки над полем недавней битвы. Рядом встал Поздеев.

– Ну что, Алексей Петрович, теперь уж можно и отдохнуть?

– Можно, Григорий Михайлович, – ответил Алексей. – Но, боюсь, недолго.

– Это верно, – согласился казак. – С батюшкой Суворовым не заскучаешь. Да и французы не дадут.

Из избы доносились голоса – офицеры расходились, обсуждая прошедшее сражение и завтрашний день. Где-то вдали заржал конь, и ему ответил другой. Война продолжалась, и завтра снова надо будет идти вперёд. Но сегодня можно было выдохнуть. Сегодня была победа.