Кто-то стучит в красную дверь так, будто оттого, ответят ли ему, зависит его жизнь.

Вокруг меня ничего нет. Только тьма и эта алая дверь.

Из-за двери доносятся крики и смех. Звуки отдаются у меня в голове, и я замираю от страха.

Я не могу двигаться.

Не могу кричать.

Но дело не в отсутствии желания.

С выпученными глазами я замечаю, как по дереву начинает расползаться черное пятно. Оно увеличивается с каждой секундой. Затем появляются языки пламени. Они облизывают дверь и приближаются ко мне, с пронзительным свистом скользя по земле. Не в силах пошевелиться, я со слезами на глазах слежу за тем, как они касаются моей кожи, обжигают и поглощают её.

Затем вдруг раздается смех, ещё более ужасающий и пронзительный, чем всё, что я слышала до этого. Женщина начинает говорить, и её слова кажутся мне абсолютной бессмыслицей до тех пор, пока она наконец не шепчет мне на ухо:

– Майя.

Кошмар чересчур реалистичный.

Я просыпаюсь в поту, с криком, застрявшим в горле. Изо всех сил стараюсь не дать ему вырваться, даже зарываюсь лицом в грязную подушку. Если бы я этого не сделала, пара детей точно бы подскочили на своих койках, Грог в их числе.

Голова гудит от криков, грома, смеха и пламени. Замечаю, что лампы всё ещё горят. Фабрику заливает мертвенно-белый свет и тьма, нагоняющая тревогу. На этот раз я не слышу, чтобы кто-либо плакал или шмыгал носом. Кажется, все спят. По крайней мере большинство.

Я приподнимаюсь с кровати, пытаясь унять бешеный стук сердца. Делаю всё возможное, чтобы выкинуть из головы сон, но реальность, в которую я возвращаюсь, ничем не лучше. Пытаюсь вдохнуть, но сырость будто склеивает лёгкие. Наверное, я сейчас бледная, как фарфоровая кукла. Измученная и невыспавшаяся, я протираю лицо тыльной стороной ладони. Даже в тусклом свете ламп видно, что рубашка у меня грязная, пожелтевшая от пота. Вернее, почерневшая. С тех пор как я здесь оказалась, мне ни разу не удалось помыться – должно быть, пахну я ужасно.

Интересно, как Бэйби и Грог терпят этот запах.

Хотя они и сами выглядят не лучше. Все дети здесь по уши в грязи, пыли, земле, а некоторые даже испачканы кровью. Интересно, когда нас наконец пустят на Мойку?

Несколько долгих секунд я просто сижу и смотрю в пустоту. Потом подтягиваю колени к груди и начинаю придумывать новую историю. Я делала так в приюте, чтобы забыть кошмары. Чтобы забыть абсолютно все. Это Фрида подала мне такую идею, когда я рассказала ей о плохих снах. Сейчас я скучаю по ней сильнее, чем когда-либо.

Сжимаю в руке мелок, который всегда ношу с собой, и принимаюсь сочинять сказку о девочке и её брате. Тем временем живот скручивает от боли. Он болит из-за всей этой гадости, которую нас заставляют есть. Одна мысль о завтраке вызывает отвращение. И я решаю рассказать об этом в моей истории. Я добавляю в сюжет ведьму и горы сладостей. Имена героев приходят на ум сами собой – Гензель и Гретель.

Я выстраиваю в голове первые абзацы и дорабатываю детали, пока не остаюсь довольна моим новым рассказом о приключениях.

Закончив с сюжетом, я чуть заметно улыбаюсь.

Свежая история, которую я смогу рассказать сегодня утром, готова.

Гудит сирена.

Сосед сверху снова начинает вопить.

Дети выходят из камер.

Начинается очередной день на Фабрике.

Увидев меня этим утром, Бэйби бросает мне грустную улыбку. Мы молча бредём к Кормушке. Воспоминания о вчерашнем дне не выходят из головы. Я всё еще помню, что вчера одного забрали.

За завтраком я замечаю, что многие дети наблюдают за мной. Может, они ждут, что я расскажу историю? Или просто смотрят на меня из любопытства, надеясь, что я снова начну спорить с Врединой, сидящей позади? Не знаю. В любом случае, за столом я молчу. Я одна целиком съедаю апельсиновый кекс. Вкус фруктов освежающий, но сам бисквит тяжеловат.

Грог сегодня молчит. Похоже, он не в духе. Я спрашиваю, всё ли в порядке, и он лишь шмыгает носом. Бэйби похлопывает его по спине, будто пытается утешить.

– Тот, кого вчера увели… – тихо начинает она. – Это был Потти. Его друг.

Я вспоминаю, что Грог упоминал его имя. Он был вампиром, по крайней мере, Грогу так казалось.

– Мне жаль, – спешно отвечаю я. – Я не знала.

– Откуда ты могла знать? – бросает Бэйби. Во рту у неё джем из черной смородины. – Всё равно ничего уже не изменить. Грог справится, да?

Парень кивает, с неохотой ковыряя вафлю. Я замечаю, что он разглядывает свои пальцы – они толще моих. И не он один так делает. В воздухе витает страх. Каждый боится стать следующим. Большинство детей в Кормушке выглядят здоровыми. Они послушно подчищают тарелки, но несмотря на то, я вижу: как и меня, их уже тошнит от сладостей.

Внезапно меня накрывает волна ярости. Я злюсь на Неё. На ту, что командует нами и контролирует каждое наше движение. На ту, из-за которой дети рыдают, кричат, а потом навсегда пропадают. Последний кусочек кекса я сжимаю в кулаке, превращая его в крошки. Грог и Бэйби смотрят на меня с тревогой.

Но вопросов они не задают – даже по пути в Печь.

Сегодня я отвечаю за дрова. Мне приходится постоянно подбрасывать их в огонь, поэтому оставаться на одном месте мне не удается. Так что я даже не пытаюсь начать новую историю, хотя замечаю, что некоторые дети навостряют уши, когда я прохожу мимо.

После обеда мы беремся за муку. Мешки килограммов по двадцать пять перевешивают меня. Пару раз я чуть было не падаю на спину. И снова бесконечные часы хождений по Печи под строгим надзором Теней.

После ужина я в полной тишине возвращаюсь в камеру. Падаю на койку ещё до того, как опускаются решётки. Я настолько устала, что не сразу замечаю две фигуры, с робким видом переминающиеся у входа.

Две девочки – лет одиннадцати, не больше – пристально смотрят на меня. Их зеленоватая кожа кое-где покрыта чешуей.

– Привет, – бросаю я, не зная, что ещё сказать.

– Привет, Бланш, – отвечают они в один голос.

Не думала, что другие дети знают мое имя. И все же, кажется, они стесняются. Перед тем как объяснить мне, зачем они пришли, девочки шепчут что-то друг другу на ухо.

– Скажи, Бланш… – произносит одна из них настолько тихо, что мне приходится подойти ближе, чтобы расслышать.

– Да?

– Завтра расскажешь нам историю? – спрашивает другая.

Я улыбаюсь.

– Надеюсь, – мягко отвечаю я.

Уголки их губ растягиваются в улыбке, обнажая крошечные острые зубки.

– Тогда до завтра! – восклицают они разом.

И затем вприпрыжку спускаются по лестнице. Именно такие эмоции я хочу видеть на лицах детей здесь, в подземелье. Именно для этого я и рассказываю истории.

– Жертва собственного успеха? – раздается голос Грога из отверстия в стене.

Я возвращаюсь к кровати.

– Напомнить, как ты сам признался, что фанатеешь от моих историй? – отвечаю я, радуясь веселым ноткам в его голосе.

– Я сказал, что хочу узнать, чем все закончится, и только, – огрызается он, притворно возмущаясь. – Не выдумывай лишнего.

– Для меня это одно и то же.

– О, нет, – вздыхает Грог с преувеличенным раздражением. – Теперь ты у нас звезда!

Я тихо смеюсь, но это звучит неестественно. Радости не место на Фабрике. И всё же иногда нам удается смеяться и улыбаться.

Когда вечером раздаётся сирена, я засыпаю с чуть более легкими мыслями, чем обычно.

Я думала, что меня отправят к конвейеру гораздо раньше, но пришлось ждать три дня, прежде чем мне поручили эту работу.

Тем временем новичка, которого прозвали Крикун, выпустили из камеры. По иронии судьбы, ступив на первый этаж, он перестал кричать. С виду он настоящий сорванец, так что я не удивилась, когда он примкнул к Вредине. Эти двое – отличная команда. Я не раз видела, как они дразнят малышей или издеваются над теми, кто… чем-то отличается. Большинство закрывают глаза на их пакости, но мне сложно сдерживать гнев, когда я вижу, как они нападают на беззащитных детей.

Этим утром они швыряли еду в одну девочку – просто потому, что вместо волос у неё перья. Им было смешно оттого, как она трясет головой, пытаясь стряхнуть крошки. Малышка не решалась сдвинуться с места до самого конца завтрака. Несколько секунд мы с Бэйби смотрели друг на друга, а затем решили действовать. Я поняла, что ей так же, как и мне, тяжело скрывать свое негодование. Наконец-то я увидела её бунтарскую сторону. Должна признать, она мне понравилась не меньше, чем добрая и ласковая Бэйби.

Мы встали и закончили завтракать уже рядом с девочкой. Когда мы подошли, Крикун с Врединой прекратили огонь. Малышка спряталась под стол и выбралась оттуда, лишь когда поняла, что мы хотели помочь стряхнуть крошки с её пышных перьев.

Я узнала, что её зовут Феникс – по крайней мере, так она себя здесь называет. Мы болтали и ели с аппетитом, чтобы заставить поскорее забыть о произошедшем. Потом мы с Феникс и Бэйби отправились в Печь. Оказавшись у конвейера, я почувствовала облегчение. Я ждала этого момента.

Спустя несколько минут, приноровившись к сортировке разноцветных кусочков пластика, я начала свой рассказ.

– На опушке большого леса жили бедный дровосек, его жена и двое детей. Мальчика звали Гензель, а девочку – Гретель. Семья едва сводила концы с концами. В тот год в стране царил голод и даже хлеб был редкостью. Однажды ночью дровосек лежал в постели, и мрачные мысли мучили его. «Что с нами будет? – сказал он жене. – Чем мы будем кормить наших несчастных детей? У нас и для себя-то ничего не осталось». «Знаешь что, муженек? – ответила жена. – Вот что мы сделаем. На рассвете отведем детей вглубь леса, разведём им костер и дадим по кусочку хлеба. Потом уйдем на работу и оставим их одних. Они не найдут дорогу домой, и так мы сможем от них избавиться».

Я замечаю, как в этот момент лица детей вокруг меня становятся грустными. Но я продолжаю с ещё большим жаром:

– «Нет, жена, – сказал дровосек. – Я не сделаю этого! Как я могу оставить наших детей одних в лесу? Их растерзают дикие звери!» «Ах, глупец! – возразила она. – Так ты хочешь, чтобы мы все четверо умерли с голоду? Тогда иди строгай доски нам для гробов!» Она не успокоилась, пока он не согласился. «Но мне всё равно жаль наших бедных детей», – прошептал дровосек. От голода малыши не могли уснуть, поэтому они услышали всё, что говорила мачеха. Гретель горько заплакала и сказала брату: «Нам конец!» – «Тихо, Гретель, – произнес Гензель. – Не бойся, я найду выход». Когда родители уснули, он встал, оделся и через лаз для кошки выбрался наружу. В небе ярко светила луна, и белые камешки перед домом сверкали, будто бриллианты. Гензель набрал в карманы столько камешков, сколько смог унести. Вернувшись в дом, он сказал Гретель: «Верь мне, моя дорогая сестрёнка, и спи спокойно. Бог нас не оставит». Затем он лег спать. На рассвете, еще до восхода, мачеха разбудила их: «Вставайте, лентяи! Пойдем в лес за дровами». Она дала детям по кусочку хлеба: «Это на обед. До этого времени не ешьте. Больше я вам ничего не дам». Так как карманы Гензеля были до отказа забиты камешками, Гретель завернула оба кусочка хлеба в свой передник. Они отправились в лес. Некоторое время спустя Гензель остановился и посмотрел в сторону дома. Чуть позже посмотрел еще раз. «Что ты там выглядываешь, Гензель, и почему все время отстаешь? – сказал отец. – Смотри под ноги и иди быстрее!» – «Ах, отец, – ответил мальчик, – я смотрю на своего белого котенка на крыше и прощаюсь с ним». – «Какой же ты глупый! – сказала мачеха. – Это не кот, а солнечный зайчик на трубе!» На самом деле Гензель не видел никакого кота. Каждый раз, когда он останавливался, Гензель вытаскивал из кармана белый камешек и бросал его на дорогу.

Некоторые дети поднимают головы, заинтересовавшись историей. Их руки продолжают механически сортировать мусор, но всё внимание теперь приковано ко мне.

– Когда они забрались в самую глубь леса, отец сказал: «А теперь, дети, собирайте хворост! Я разведу костер, чтобы вы не замерзли». Гензель и Гретель набрали сухих веток на вершине небольшого холма. Когда огонь разгорелся, мачеха сказала: «Ложитесь рядом с костром, дети, и отдыхайте. А мы пойдем рубить дрова. Когда закончим, вернёмся за вами». Гензель и Гретель устроились у огня, и когда пришло время обеда, съели хлеб. До них доносились звуки топора, поэтому дети думали, что отец где-то рядом. Но это был не топор. Это была ветка, которую дровосек привязал к сухому дереву, и теперь ветер раскачивал её из стороны в сторону. Просидев так несколько часов, дети от усталости уснули. Когда они открыли глаза, была уже глубокая ночь. Гретель расплакалась: «Как же мы выберемся из леса?» Но Гензель успокоил её. «Подождем немного, пока взойдет луна, – сказал он. – Тогда и найдем дорогу». Когда на небе засияла полная луна, он взял сестру за руку и пошёл по дороге с белыми камешками. Они указывали путь, сверкая, словно свежие взбитые сливки. Дети шли по лесу всю ночь и на рассвете наконец добрались до родного дома. Они постучали в дверь. Открыв ее и увидев Гензеля с Гретель, мачеха воскликнула: «Негодники! Почему вы так долго спали в лесу? Мы думали, вы уже никогда не вернетесь!» Отец же был безмерно рад. Его сердце обливалось кровью оттого, что он оставил их одних в лесу. Но вскоре нужда и голод снова дали о себе знать. И опять дети услышали, как ночью мачеха говорила мужу: «У нас почти ничего не осталось. Всего полбуханки хлеба, а потом конец! Надо избавиться от детей. Отведём их еще дальше в лес, чтобы они не смогли найти дорогу. Другого выхода нет». У отца сердце сжалось от горя. «Стоило бы разделить последний кусок с детьми», – подумал он. Но жена и слышать об этом не хотела. Она осыпала его упрёками и без конца бранила. Запел песню, доводи до конца. Раз уж в первый раз он согласился, придется покориться снова. Дети пока не ложились в постель, поэтому всё слышали. Когда родители уснули, Гензель встал, чтобы, как в прошлый раз, набрать камешков. Но мачеха заперла кошачий лаз, и ему не удалось выйти. И всё же он успокоил сестренку: «Не плачь, Гретель, спи спокойно. Бог нас не оставит».

Я делаю паузу, прежде чем продолжить:

– Рано утром мачеха подняла детей. Дала им по кусочку хлеба, ещё меньше, чем в прошлый раз. По дороге в лес Гензель мял в кармане свой кусочек. Он часто останавливался и бросал крошки на землю. «Гензель, почему ты всё время отстаешь и осматриваешься? – рассердился отец. – Иди вперед!» «Я смотрю на голубя на крыше, прощаюсь с ним!» – ответил мальчик. «Глупец! – сказала мачеха. – Это не голубь, а солнечный зайчик на трубе!» Тем временем Гензель продолжал сыпать хлебные крошки. Мачеха завела детей в самую глушь, дальше, чем они когда-либо заходили. Развели костёр, после чего она сказала: «Сидите здесь. Устанете, ложитесь спать. Мы пойдем рубить дрова, а к вечеру, как закончим, вернёмся за вами». В обед Гретель поделилась хлебом с братом, потому что свой он весь раскрошил по дороге. Наступил вечер, но за ними так никто и не пришел. Проснулись они среди ночи, и Гензель попытался успокоить сестру: «Подожди восхода луны, Гретель. Тогда мы сможем увидеть крошки, которые я бросал по пути. Они приведут нас к дому». Но когда взошла луна и они посмотрели на дорогу, крошек там не оказалось. Их склевали лесные птицы. Дети шли всю ночь и весь день, но выход из леса так и не нашли. Пытаясь заглушить голод, они съели горстку ягод и со временем настолько устали, что больше не могли идти. Рухнув под деревом, они уснули.

У меня над головой проскальзывает Тень. Краем глаза я слежу за ней, но, кажется, я ей неинтересна.

– Прошло три дня с тех пор, как они покинули родной дом, – продолжаю я. – Они шли все дальше, глубже забираясь в чащу. Если бы никто не пришел на помощь, их ждала бы верная смерть. В полдень дети увидели на ветке прекрасную белоснежную птицу. Она пела так сладко, что они остановились, чтобы послушать её. Закончив петь, птица расправила крылья и полетела вперед. Дети последовали за ней и вскоре увидели домик. На крыше сидела та самая белая птица. Подойдя ближе, они разглядели, что весь дом был сделан из пряников и пирожных, а окна – из сахара. «Сейчас мы этим займемся! Устроим себе пир по милости Божьей! – воскликнул Гензель. – Отломлю кусочек от крыши. Так аппетитно выглядит!» Гензель вскарабкался на крышу и отломил немного от кровли. Гретель же принялась облизывать сахарные плитки окон. Вдруг изнутри раздался сладкий голос: «Язык, язык я вижу! Кто там дом мой лижет?» – «Это ветер, это ветер стучится в окна!» – поспешно ответили дети. А затем продолжили свое пиршество, не в силах оторваться. Гензелю крыша пришлась по вкусу, и он отломил от неё ещё один большой кусок. Гретель вытащила целое оконное стекло, уселась на землю и принялась им лакомиться. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появилась старуха. Она была древняя, как мир, и опиралась на клюку. Дети так перепугались, что выронили всё из рук. Старуха покачала головой и сказала: «Ах, милые детки! Кто вас сюда привел? Заходите, пойдём ко мне! Тут вам ничего не угрожает!» Она взяла их за руки, завела в дом и накормила вкусным ужином: молоком, оладьями с сахаром, яблоками и орехами. Затем приготовила для них две маленькие кроватки. Гензель и Гретель легли спать. Они будто были в раю. Но старушка лишь притворялась доброй. На самом деле она была злой ведьмой, которая охотилась детей. Её пряничный домик был приманкой. Поймав ребенка, она убивала его, жарила и съедала.

На этот раз я сглатываю. Эта часть может напомнить им Фабрику и Её.

– Для ведьмы этот день стал праздником. Её красные глаза плохо видели, но нюх был у неё отличный, как у дикого зверя, и запах человека она могла учуять издалека. Когда Гензель и Гретель подошли к её жилищу, она злобно рассмеялась, а затем пропела сладким голоском: «Теперь они мои! Не уйдут!» На рассвете она поднялась, когда дети ещё спали. Увидев, как сладко они спят и как горят румянцем их щечки, ведьма прошептала: «Вот уж устрою себе пир!» Грубой рукой она схватила Гензеля, отвела его в небольшой хлев и заперла там. Он кричал, он это никак не помогло ему. Затем ведьма подошла к Гретель и разбудила её, прокричав: «Вставай, лентяйка! Сходи по воду и приготовь что-нибудь вкусное для брата. Он сидит в хлеву. Надо бы его откормить. Когда разжиреет, съем!» Гретель заплакала, но делать было нечего. Пришлось выполнить указания людоедки. Бедному Гензелю доставались лучшие блюда, а Гретель – лишь пустые панцири крабов. Каждое утро старуха проскальзывала в хлев и говорила: «Гензель, протяни пальчик – посмотрю, достаточно ли жирный». Но мальчик подсовывал косточку. Из-за плохого зрения ведьма этого не понимала. Она верила, что это был палец, и все удивлялась, почему Гензель не толстеет.

Я вновь делаю паузу, вспоминая, как Тень требовала показать ей указательный палец. Я переживаю, как отреагируют дети, и думаю уже было остановиться на этом моменте, но тут мальчик, стоящий рядом за конвейером, шепчет:

– А потом что было?

Его глаза цвета клубники просят меня продолжить рассказ.

– Прошёл месяц, – возвращаюсь я к истории, – а ребёнок был все таким же худым. Тогда ведьма потеряла терпение и решила больше не ждать. «Эй, Гретель! – крикнула она. – Скорее принеси воды! Толстый Гензель или худой, завтра я убью его и съем». Ах как плакала бедная девочка, таская ведра с водой, какие слезы катились по её щекам! «Господи, помоги нам! – воскликнула она. – Лучше бы нас съели лесные звери! Хоть умерли бы мы вместе!» «Хватит ныть! – сказала старуха. – Это тебе не поможет!» Рано утром Гретель было велено налить в большой котёл воду и развести огонь. «Сначала замесим тесто, – сказала ведьма. – Я уже растопила печь и приготовила всё, что нужно». Она толкнула бедную Гретель к печи, из которой вырывались языки пламени. «Полезай внутрь! – приказала она. – Проверь, достаточно ли разогрелась печь, чтобы ставить тесто». Ведьма собиралась захлопнуть дверцу, когда девочка залезет, чтобы зажарить её. Ведь она хотела съесть и Гретель! Но та разгадала её замысел и сказала: «Я не знаю, как это сделать… Как вообще залезают в печь?» – «Глупышка! – ответила ведьма. – Отверстие достаточно большое! Смотри, я сама могу туда пролезть». И она сунула голову внутрь. Гретель резко толкнула ведьму в печь, захлопнула дверцу и задвинула засов. Старуха принялась неистово кричать, но Гретель ушла, оставив её жариться в огне, побежала к Гензелю, открыла хлев и сказала: «Гензель, мы свободны! Старая ведьма мертва!» Гензель выпрыгнул из своей тюремной камеры, будто птица из клетки. Как же они были рады! Висли друг у друга на шее, танцевали и обнимались! Теперь им нечего было бояться, и они вошли в дом ведьмы. По всем углам стояли сундуки, полные жемчугов и бриллиантов. «Это в разы лучше моих камешков!» – сказал Гензель, набивая карманы. А Гретель добавила: «Я тоже хочу взять немного с собой!» Она набрала в передник столько драгоценностей, сколько смогла. «Теперь надо уходить, – сказал Гензель. – Поскорее бы выйти из этого заколдованного леса». Через несколько часов они вышли к большой реке. «Мы не сможем её перейти, – сказал Гензель. – Не вижу ни моста, ни брода». – «И лодки тоже нет, – добавила Гретель. – Но там какой-то белый утенок! Я попрошу его, и он поможет нам». Она крикнула: «Утенок, утенок, мы Гензель и Гретель! Здесь нет ни лодки, ни брода, ни моста. Помоги нам перебраться через реку, пока не стемнело!» Утенок подплыл, и Гензель уселся на него верхом. Он предложил сестре сесть рядом, но та ответила: «Нет, утёнку будет слишком тяжело. Переправимся по очереди». Так добрая птичка перевезла их на другой берег. Когда они благополучно перебрались через реку, то вскоре заметили, что лес становится им всё более знакомым. Наконец вдали показался отцовский дом. Дети бросились бежать, ворвались в комнату и кинулись на шею к отцу. С тех пор как он оставил их в лесу, бедняга не находил себе покоя. Его жена к тому времени уже умерла. Гретель развязала передник, и жемчуга с бриллиантами рассыпались по комнате. Гензель тоже вытащил из карманов пригоршни драгоценностей. Бедность больше им не грозила, и зажили они втроем счастливо.

Я считаю улыбки на лицах детей. Десятки. Когда я заканчиваю рассказ, в Печи воцаряется тишина, но ненадолго.

– Скажи, Бланш, завтра будет новая сказка?

– А что было с Гензелем и Гретель потом?

– Домик правда был из конфет?

– И как только Гретель не испугалась?

Вопросы сыплются на меня градом. Я едва успеваю отвечать. Меня вдруг охватывает чувство ностальгии. Кажется, будто я снова среди своих воспитанников. Они так же радовались каждый раз. Сама того не ожидая, я заставила детей разговориться. До меня доносятся некоторые фразы, и я невольно улыбаюсь.

– Мне больше всего понравилось, как Гретель засунула ведьму в печь!

– Гензель такой хитрый. Я бы никогда не догадался собирать белые камешки, чтобы потом заново найти дорогу.

– Хотел бы я с ними познакомиться…

Голоса звучат тихо, но оживленно. Тени, кажется, не возражают – до тех пор, пока это не мешает работе. Я тоже возвращаюсь к делу, а ребята тем временем переключается со сказки на другую тему. Я была готова услышать что угодно, но только не этот диалог.

– Бланш рассказывает истории не хуже Молнии, вам не кажется? – спрашивает Феникс, сидящая неподалеку от меня.

Без всякой на то причины моё сердце вдруг начинает бешено колотиться.

– Да! Молния! – подхватывает Бэйби. – Это было так давно. Думаю, она бы тебе понравилась, – добавляет она, глядя на меня.

– Какой она была? – спрашиваю я с любопытством.

– Молния? Высокой, красивой, довольно взрослой. Ей почти исполнилось восемнадцать, когда Она забрала ее. Молния была из приюта. У неё были потрясающие волосы – черные, как ночь, а глаза странные, почти оранжевые. Она обожала рассказывать истории, прямо как ты. Кажется, у неё на запястье было родимое пятно в форме молнии. Поэтому ей и дали такое имя.

Я чувствую, как к горлу подкатывает ком.

Бэйби описывает Фриду?

– Бейби, расскажи мне о ней еще, пожалуйста.

– Да особо и нечего добавить. Раньше она за всеми присматривала. Потом эту роль взяла на себя я.

– Какие истории она вам рассказывала? – спрашиваю я сдавленным голосом.

– Ее любимой историей была «Русалочка», – вспоминает Феникс. – Это была чудесная сказка. Я даже помню, как она начиналась: «Далеко-далеко в открытом море вода синяя, как лепестки самого прелестного василька, и прозрачная, как чистейший хрусталь…»

– «И там глубоко настолько, что якорем не достать дна. Пришлось бы поставить друг на друга несколько часовен, чтобы верхушка последней показалась над водой», – заканчиваю я за неё.

Феникс выглядит озадаченной, и я тоже. У меня больше нет сомнений. Молния – это Фрида.

Моя Фрида! – так и хочется закричать.

– Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени, Бэйби? – продолжаю я. На глаза наворачиваются слёзы.

Бэйби, кажется, не замечает бурю эмоций, которая отражается на моём лице. Она занята сортировкой мусора и не смотрит на меня.

– Ведьма съела её, – признается она с грустью. – С тех пор уже прошло много лет.