Возвращение в Россию для врангелевского офицера было задачей очень непростой, связанной со смертельным риском. Обстоятельства были таковы.
С одной стороны, на Стамбул легла огромная нагрузка, которую отчасти должны были разделять французы, под чьи гарантии совершалась эвакуация. По данным финансовой комиссии палаты депутатов Франции, число беженцев, прибывших в Константинополь только с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей. По современным данным, число этих беженцев в ноябре 1920 г. приближалось к 150 тысячам. Турция и Франция, таким образом, были заинтересованы в репатриации русских в Россию и вели в этом направлении работу и пропаганду. Большевики, нуждаясь в рабочих руках, также хотели вернуть рабоче-крестьянские массы – вчерашних простых солдат и матросов – в СССР и вели агитацию среди эмигрантов, о чем ниже.
С другой стороны, врангелевское командование было заинтересовано в прямо противоположном (если не считать планов разведки) и вело контрпропаганду, чтобы максимально сохранить боеспособный воинский контингент. Никто в эмиграции не считал, что это все случилось навсегда, большинство жило мечтой о возвращении и возмездии.
Проблему исследовала историк С. С. Попова, материалы которой я здесь пересказываю ввиду редкости источника[224].
Стихийное возвращение на родину тех, кто невольно оказался втянутым в беженский поток, началось уже в декабре того же 1920 г. Но с февраля 1921 г. французские власти в Константинополе стали целенаправленно выявлять число добровольцев для возвращения в Советскую Россию. «Чтобы предотвратить это, Врангель и казачьи атаманы предприняли небезуспешные агитационные поездки по лагерям, убеждая солдат и казаков в том, что волнения в России, в частности события в Кронштадте, дают надежду на скорое их туда возвращение с оружием в руках». Но из 7 тыс. записавшихся добровольцев примерно половина, в основном казаки, на эту агитацию не поддались и отправились в Россию.
Надо отметить, что Верховный комиссар Лиги Наций по делам русских беженцев Фритьоф Нансен и Международный Красный Крест сделали советскому правительству важное предложение. От Совдепии требовалось дать гарантию сохранить жизнь и свободу возвращавшимся добровольцам. Ответа на это требование не последовало… однако французское правительство предприняло, тем не менее, первую попытку репатриации более 3300 человек. «При переезде в марте 1921 г. донских казаков на пароходах “Решид-паша” и “Дон” на о. Лемнос часть казаков согласилась не высаживаться на острове, а продолжить на них прямой путь на родину… К донским казакам присоединилась часть казаков с Лемноса и военнослужащих с Галлиполи, перешедших на положение беженцев».
Это был жест показной гуманности французов, имевший, однако, крайне негуманные последствия! В цитированной выше публикации С. С. Попова рассказывает:
«О приеме, оказанном в Одессе добровольцам, оповестили своих читателей одесские “Известия”. 14 апреля предгубчека Одессы М. А. Дейч, отвечая на вопросы корреспондента газеты, “что сделано с прибывшими врангелевцами и в чье распоряжение они поступят”, сообщил, что на “Решид-паше” прибыли 3642 врангелевца, 2826 направлены в распоряжение губэвака для отправки на родину, в основном на Кубань; из 816 оставшихся 15 человек чистосердечно (!) признались, что работали в контрразведках, поэтому и были направлены в губчека для ведения следствия: 801 офицер направлен в концлагерь для более тщательной регистрации и заполнения соответствующих анкет. “Дальнейшая судьба этих 801 целиком зависит от распоряжения центра”. (Выяснить смысл этой зловещей фразы еще предстоит историкам.) “Кизил Ирмак” доставил 8 апреля 1921 г. 2614 врангелевцев, из них 2059 отправлены в губэвак, 554 офицера – в концлагерь для повторной регистрации, 1 человек арестован; в числе вернувшихся немало генералов, полковников и подполковников».
Что ж, историки действительно прояснили смысл «зловещей фразы». О том, что ждало «возвращенцев» в действительности, а не на бумаге, рассказывает книга Волкова С. В. «Трагедия русского офицерства»:
«Трагическая участь постигла и репатриантов. Первый их эшелон в 1500 чел. был отправлен из Константинополя на пароходе “Решид-Паша” 13 февраля 1921 г. в Новороссийск. Через два месяца тот же пароход отвез 2500 чел. в Одессу. Как общее правило, все офицеры и военные чиновники расстреливались немедленно по прибытии. Из вернувшихся в Новороссийск расстреляно 500, в Одессе – также 30 %. То же касается и мелких партий репатриантов, например, из состава партии в 180 человек, прибывшей в мае из Варны в Новороссийск, офицеры были отделены и тут же расстреляны. Встречаются также данные, что из вернувшихся из эмиграции 3500 чел. расстреляно 894».
Так встретила недоверчивая родина, теперь уже Советская, первых доверчивых возвращенцев. Через год все эти ужасы уже стали, конечно, широко известны в эмигрантской среде.
У эмигрантов не было не только никаких гарантий от победителя – советской власти, но и какого-либо вообще юридического статуса, защищающего их человеческие и гражданские права. Совдепия никак не могла определиться. С одной стороны, 3 марта 1921 г. V Всеукраинский съезд Советов принял постановления об амнистии всем гражданам Украины, оказавшимся за границей, при условии их лояльного отношения к новой власти (французы тут же отреагировали: начали второй набор добровольцев-репатриантов для отправки их в Одессу). С другой стороны, Политбюро ЦК РКП(б) в том же марте 1921-го нервно ответило на это решение украинцев тем, что постановило все «врангелевские войска в Россию не пускать». Исполнение этого решения было возложено на Ф. Э. Дзержинского. Для чего, в частности, уже в середине апреля 1921 г. началось оборудование пунктов «политического карантина» (!) НКВД «по соглашению с ВЧК».
Дело в том, что большевики вели двойную игру, целью которой было как возвращение в Россию рабочей силы – простонародья, так и продолжение истребления русской биосоциальной элиты. Приведу выразительную страничку из книги о русских морских офицерах-белоэмигрантах «Узники Бизерты»:
«ОБРАЗЧИК КОВАРСТВА И ЛИЦЕМЕРИЯ
Приводим выдержки из двух документов, появившихся на свет в Москве в один день, 5 апреля 1921 г.:
“Из обращения Советского правительства к руководителям Советов, правительствам зарубежных стран, редакциям газет в связи с возвращением на Родину репатриантов из Константинополя
… В настоящее время после заявления Французского правительства войска генерала Врангеля говорят о возвращении на Родину… Большинство беженцев состоит из казаков, мобилизованных крестьян, мелких служащих. Всем им возвращение в Россию больше не возбраняется, они могут вернуться, они будут прощены, а после возвращения в Россию они не подвергнутся репрессиям” (Центральное хранилище исторических документов, фонд 198, дело 496, лист 103).
И второй документ:
“РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ
(БОЛЬШЕВИКОВ) ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ
№ 847 Москва, 5 апреля 1921 г.
Товарищу Дзержинскому.
Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП
Слушали: О возвращении в РСФСР врангелевцев.
Постановили: Подтвердить постановление Политбюро о недопущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на тов. Дзержинского.
Секретарь ЦК В. Молотов” (Центральный архив ФСБ России, фонд 1, дело 454, лист 14).
В самом деле, удивительный образец коварства и лицемерия большевиков. Для публики, для прессы, для международной общественности они рисуются великодушными рыцарями, прощающими бывшим врагам все их заблуждения. И тут же – тайное указание подготовить для встречи беженцев мясорубку ВЧК”[225].
Тайное распоряжение продолжало действовать, Дзержинский не сидел сложа руки. Уже в мае 1921 г. и “украинское правительство отказалось принимать пароходы с добровольцами в связи с фактами обнаружения на них оружия, пироксилина, а также “белогвардейцев, продолжавших находиться в контакте с контрреволюционерами”, и потребовало в дальнейшем предварительного согласования с ним всех вопросов, связанных с репатриацией. К вернувшимся накануне принятия этого решения в Одессу на пароходе “София” были применены “все меры к тщательной и индивидуальной проверке и изъятию всех подозрительных элементов”». Легко себе представить, как это все происходило!
Однако напор «диких» репатриантов с одной стороны, а с другой – давление стран, которым русская эмиграция доставляла неудобства (Польша, страны Прибалтики, Финляндия, Турция, Франция и др.) заставляли искать решение проблемы.
26 июня 1921 г. заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт в докладной записке в ЦК РКП(б) впервые высказал мысль о необходимости объявления амнистии интернированным в Польше и Чехословакии солдатам белых армий. Уншлихт наметил принципы амнистии, которые легли в основу постановления ВЦИК (Декрет «Об амнистии») от 3 ноября 1921 г. Полной амнистии подлежали лица, участвовавшие в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина[226] и Юденича, но… только «в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти». Они получили возможность вернуться на родину на общих основаниях с военнопленными. В сентябре 1921 г. в поддержку предложения об амнистии солдат бывших антисоветских формирований, находившихся вне пределов РСФСР, высказался нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
А что было делать офицерам? Амнистия-то ведь распространялась только на солдат со званием не выше унтер-офицера, а лица в звании прапорщика, поручика, корнета и выше, а также юнкера, участники кадетских отрядов, военные чиновники амнистии не подлежали.
Кроме того, «к “беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти в какой бы то ни было форме”, допускалось применение самых суровых мер наказания, до смертной казни включительно». Этот подход впоследствии был оформлен в виде пресловутой 58-й статьи УК РСФСР, по которой многие репатрианты были расстреляны спустя годы после возвращения.