Все годы советской власти официальная историография искала в дореволюционном прошлом только пороки и недостатки и успешно воспитала несколько поколений в этом пафосе отторжения от собственных корней, что неудивительно. Удивительно другое: и в наши дни, как ни странно, находятся историки, пишущие о России как о «нерусской империи», в которой на долю русских приходились-де лишь тяготы, протори и убытки, а «выгодополучателями» (слово-то какое мерзкое, нерусское!) являлись некие иные субъекты истории.
У меня на этот счет взгляды прямо противоположные. Мы сегодня сознаем себя русскими, вспоминаем об этом, пробуждаемся как народ только потому, что когда-то у нас была та, дореволюционная Россия. Потому что именно ее наследие заронило в нас некогда семена русской ментальности, прорастающие в органичной и благодатной для них почве русского генофонда. А порой даже не только в ней.
Да, любовь к старой, дореволюционной России очень важна для нас сегодняшних. Только она по-настоящему и позволяет, порой через силу, любить Россию – и послереволюционную, и нынешнюю, постперестроечную. Других оснований мало. Но только эта любовь дает нам надежду, указывает ориентиры в наших усилиях по преобразованию России, по ее обустройству в будущем. Она как камертон, дающий верные настройки.
Уже поэтому необходимо глубоко осмыслить феномен русской эмиграции как часть важнейшей генеральной проблемы: народ и элита.
Общий смысл этой проблемы таков: в 1917 г. русский народ потерял свою «голову», лелеемую тысячу лет, – потерял как метафизически, так и вполне физически. По статистике, лица умственного труда накануне революции составляли всего 2,7 % занятого населения. Примерно половина этого количества эмигрировала, спаслась. Оставшиеся в России, в своем абсолютном большинстве, оказались, включая ближайших потомков, в социальной и культурной изоляции и были так или иначе поражены в правах[227].
Огромная сила разбуженного революцией народа, богатого самородками, била в России ключом. Однако этот феномен был лишен русской преемственности и имел чисто биологическую, а не культурную природу. Он обеспечил ускоренную модернизацию, поразительные технические достижения, но отнюдь не духовный прогресс нации. Потому что русская национальная культура-то по большей части съехала за рубеж – и не вернулась, а продолжала развиваться там в прискорбном отрыве от родины. Интеллигенция, бывшая в России тонюсенькой пленочкой на бушующей магме народной жизни, составила едва ли не восемьдесят процентов всей эмиграции. Вспомним, что не только интеллигенция, но и высший свет Российской империи – были люди творческие, как правило. Отсюда и духовная сила русских изгнанников. Сколько книг здесь было ими написано и издано, сколько произведений искусства создано!
Все это, однако, оставалось недоступно русскому народу в целом, всей России, остававшейся за железным занавесом под властью большевиков. Обильный материал, позволяющий представить себе масштаб культурных потерь, понесенный Россией и русским народом в результате этого, содержится, например, в восьмитомнике «Русское Зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни 1920–1975» (М., 1995–2002), а также в книгах французского слависта Ренэ Герра[228], обладающего самым большим в мире собранием печатных изданий, архивов и произведений искусства русской эмиграции.
В результате в Советской России образовался ужасный и роковой для нее разрыв совсем новой и очень многочисленной интеллигенции (к 1989 г. она выросла до 30 %) с национальной традицией. Разрыв этот не преодолели ни оставшиеся в России интеллигенты старой формации, очутившиеся либо в вакууме, либо во враждебном окружении. Ни тем более эмигранты, чье возвращение, в том числе духовное, не состоялось своевременно, как это было в той же Франции в эпоху Реставрации после 1814 г.
Сегодня наступил момент триумфального возвращения изгнанников в Россию – в виде публикаций, исследований и всего того, что сопутствует открытию подобных «затерянных миров». Я могу только позавидовать новым поколениям, для которых открыты сегодня и внутренние и внешние закрома былого культурного могущества нашей нации. Воспользуются ли они ими в полной мере, оценят ли? Насколько целебным для нас станет это возвращение?
Вот вопрос, который мучает меня и не дает покоя: не опоздало ли навсегда «русское возвращение»? Я родился и семьдесят лет прожил в России, и меня одолевает накопленный за эту жизнь скепсис: прирастет ли обратно отрезанная в 1917 г. русская «голова»?
После 1991 г. скепсис только укрепляется неуклонно. Постперестроечное двадцатилетие, когда политические и экономические свободы вроде бы позволили проявиться всем потенциальным силам народа, показало: у нас по-прежнему нет элиты. Есть интеллектуалы, есть олигархи и просто богатые, продвинутые, состоявшиеся люди, есть удачливые жулики и воры, есть власти предержащие… А вот настоящей национальной, биосоциальной русской элиты, стоящей за свой народ, плоть от плоти его, нет. Такой, какой она была в 1812, в 1914 гг. Нет. Не выросла.
Мы, русские в России, пока что по-прежнему – всадник без головы.
Таков диагноз.
Почему разговор о реставрации, или реанимации, или выращивании на пустом месте новой русской элиты неизбежно упирается в разговор об эмигрантах? Потому что у нас нет, не осталось другого подобного эталона, наглядного образца, который сохранялся бы так долго и в таком чистом (!) виде и был бы к нам так приближен во времени, как эмигранты первой волны.
Вот поэтому так важно исследовать русскую эмиграцию как можно подробнее.
А еще это следует делать потому, что русские эмигранты сами страстно хотели именно этого: они жили и работали ради нашей сегодняшней памяти, воспринимали это как предначертание долга. Вспоминаются в этой связи слова Зинаиды Гиппиус: «Мы не в изгнании, мы в послании». Очень точно написал об этом Ренэ Герра:
«Они были уверены, что именно на них, писателей-изгнанников, и на их книги возложена благородная и тяжелая миссия – донести до будущих поколений истинное лицо дореволюционной России. Они одни теперь могли засвидетельствовать и сохранить это культурное наследие, методично попираемое, разрушаемое и искореняемое в СССР»[229];
«Все писатели-эмигранты находились в беспрестанных поисках потерянной России – того, что было в ней лучшего и вечного, ее подлинных ценностей, принесших славу русской классической литературе, последними представителями и посланцами которой они сами и были»[230].
Наследие русской эмиграции велико и обильно, но оно не предназначалось специально для стран временного проживания, а было ориентировано на российскую аудиторию. И тем не менее художественный Париж невозможно представить без русских художников и писателей-эмигрантов, таких как писатели и поэты Бунин, Цветаева, Шмелев, Зайцев, Ремизов, Георгий Иванов, Ходасевич, Адамович, Набоков, Газданов, Поплавский, Тэффи, философы Бердяев, Федотов, Ильин, Лосский, богослов о. Сергий Булгаков, историк церкви Карсавин, художники Кандинский, Шагал, Ланской, де Сталь, Шаршун, Серж Поляков… Список можно продолжать бесконечно, всех не перечислить.
Не только Париж стал ристалищем русских талантов. Вначале был Берлин – первый «перевалочный путь» для несчастных беженцев из России, вынужденных спасаться от большевистского потопа на Западе; там оказалось в первое время до 500 тысяч таковых. А на Востоке аналогичную роль сыграл китайский Харбин, где тоже в очень сложных, но благоприятных поначалу условиях жили несколько сотен тысяч русских, оказавшихся там во многом благодаря Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), построенной еще при царе. Правда, харбинская эпопея потом закончилась довольно трагично: в 1932-м туда вторглись японцы, в 1945-м – советские войска и китайские коммунисты…
Итак, изучение русской эмиграции, ее образа жизни и плодов ее жизни за рубежом позволяет лучше представить себе, во-первых, качество и масштаб той культурной потери, которую понесла Россия из-за революции и вынужденного выезда из нее многих лучших представителей отечественной интеллигенции. (Это важно для верной и крайне актуальной оценки Октября 1917 г.) А во-вторых, как уже сказано выше, мы можем приникнуть к чистым источникам той русской культуры, которую для своего времени можно было бы считать эталонной – в поучение нам сегодняшним.
Начать разговор на эту тему целесообразно с перечня организационных форм, принятых эмигрантами для сохранения своей национально-культурной идентичности и консолидации.
Едва ли не важнейшую роль в том, что русская эмиграция первой волны, особенно до начала Второй мировой войны, жила достаточно сплоченной жизнью, во многом была одним целым – островком России, оторвавшимся от материка, но сохранявшим все его родовые, домашние черты – была православная церковь. Церковь напоминала эмигрантам о родине, об отчем доме, ведь там звучали знакомые с детства службы, молитвы и песнопения на церковнославянском языке, а на паперти и в саду можно было обменяться воспоминаниями, поговорить о сокровенном. Общение не ограничивалось богослужебной темой, ведь при каждой церкви была библиотека, содержавшая не только церковную, но и светскую литературу. Церковь соединяла в своем лоне все сословия и страты эмигрантов, помогала им в нелегкой судьбе изгнанников, служила стержнем русскости, вокруг которого собирались все они, даже неверующие. Церковь, куда ради общения непременно приходили каждое воскресенье и на церковные праздники, на Рождество и Пасху и т. д., заменяла в изгнании былые светские салоны и клубы. Так было не только в Париже, но и на Лазурном Берегу – в Ницце, в Каннах, где стоят православные храмы. К примеру, в Св. Михайло-Архангельский храм (Канны) приезжал по церковным праздникам писатель Иван Бунин, проживавший неподалеку в Грассе, хотя имел скептический ум и не слишком прилежал церковной традиции.
Русский священник, даже рядовой, был видной фигурой в эмигрантской среде, живым носителем русского слова и духа, помогавшим не только поддерживать национальную идентичность взрослых, но и воспитывать молодое поколение русских. Так, в каждом летнем лагере для юношества, организованном эмигрантами в пяти-шести разных местах во Франции, велись занятия по русскому языку и Закону Божию, был свой батюшка. Со временем подросшие русские дети, связанные памятью об этом общении, создавали свои семьи и, в свою очередь, воспитывали детей в национальной культурной и религиозной традиции.
Конечно, воспитание в таких лагерях не ограничивалось культурным и вероисповедным аспектом, но имело также и политическое содержание. Например, в лагере Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Сен-Теоффре в Альпах, под Греноблем, каждый день начинался с подъема российского флага и кричалки «Смерть большевикам!» Рядом с этим лагерем в том же департаменте Изер, в Лаффре, на берегу озера был «суворовский» лагерь национальной организации «Витязи». Действовало популярное у эмигрантов гимнастическое общество «Русский сокол», которое тоже имело свой летний лагерь – в Ландах на Атлантическом побережье. Своеобразным паролем у «соколов» были слова «Помни Россию», на которое следовал отзыв «Помним». «Русское сокольство за границей» ставило перед собою задачи: подготовка будущих борцов за национальные идеалы русского народа; работа над национальным и моральным оздоровлением русского народа; борьба с духовным маразмом (безбожием, социализмом), который принесен на Родину интернациональными силами; борьба с «отнародованием» (денационализацией) русских людей, особенно молодежи, оказавшихся за границей. Ну и, конечно, их физическое и духовное развитие.
Немалую роль в жизни русской диаспоры играл русский православный Богословский институт в Париже на Крымской улице, 93, в котором преподавали выдающиеся русские богословы, философы и историки. Например, о. Сергий Булгаков, который занимал кафедру догматического богословия, В. В. Зеньковский, читавший курс философии, философы Г. П. Федотов, Б. П. Вышеславцев, В. Н. Ильин, бывший доцент Петербургской духовной академии по кафедре русской церковной истории профессор А. В. Карташев, епископ Кассиан (Безобразов), архимандрит Киприан (Керн) и другие. Это был мощный очаг русской интеллектуальной традиции, хранивший священный огонь русской философской и богословской мысли.
Помимо Церкви, объединяющую функцию выполняли разнообразные культурные организации, такие как Союз писателей и журналистов, возглавлявшийся Буниным. Но не только. Например, известный своими мемуарами выдающийся танцовщик Сергей Лифарь в докладе «Влияние русской культуры на мировую», прочитанном в Объединении бывших студентов императорского С.-Петербургского университета (14 декабря 1958 г. Париж), рассказывал:
«Русская эмиграция была весьма активна и динамична. Деятельность ее в области искусства еще ждет своего исследователя… Без ложной скромности могу сказать, что в организации некоторых культурных манифестаций я тоже принимал активное участие. Огромное впечатление произвела в Париже выставка, организованная мною по случаю 100-летия дня смерти Пушкина. В устройстве этой выставки мне помогали А. Н. Бенуа и многие коллекционеры, предоставившие в мое распоряжение ценнейшие пушкинские реликвии, первые издания его книг, картины пушкинской эпохи, мебель тех времен и пр. Наш Парижский Пушкинский Комитет управлял 166 комитетами в 5 частях света. В его состав входили внук Пушкина, пушкиноведы Гофман, Лозинский, Ходасевич…»
В итоге возникли регулярные и весьма примечательные Дни русской культуры, соединившие под общим флагом русскую культуру и Пушкина.
Широкие круги гуманитарной интеллигенции объединялись вокруг редакций многоразличных газет и журналов (об этом ниже). При этом литераторы нисколько не обособлялись в жизни от остальной массы эмигрантов, но нередко оказывались в узких сообществах, таких, как знаменитый кружок Мережковских «Зеленая лампа» на улице Колонель Бонне, 11 бис, организованный с 1927 г., и другие ему подобные салоны. Это были места постоянных встреч и общения политиков, общественных деятелей, писателей, художников и т. д. Например, на «чаях» у И. И. Фондаминского и его жены Амалии Осиповны перебывал едва ли не весь русский литературно-музыкальный, художественный и политический Париж: Мережковские, Зайцевы, Бунины, Шмелев, Тэффи, Ходасевич, Гончарова, Ларионов, Григорьев, Яковлев… Отдельно стоит вспомнить встречи в литературном салоне Марии Самойловны и Михаила Осиповича Цетлиных на улице Фезандери, 118, а с 1927 г. – на улице Николо, 59. Особенностью этих вечеров было умение хозяев приглашать просвещенных и богатых людей. В ходе вечера мог прозвучать небольшой концерт, а потом кто-то из литераторов, таких как Бунин, Алданов, Шмелев, Зайцев читали свои новые произведения. Хозяйка собирала с состоятельных гостей пожертвования и в конце вечера вручала конверт бенефициару. Были и другие эмигрантские дома подобного толка, благодаря которым русский Серебряный век не угас в 1917 г., а получил свое продолжение за рубежами России.
Помимо квартирных концертов и чтений существовала и такая более открытая форма общения богемы, как «заседания» (а подчас прямо-таки бдения и радения) в берлинских и парижских кафе. При этом интеллигентские объединения, как это им свойственно по природе, были не чужды политических, и общемировоззренческих, и эстетических расхождений. Любопытный пример приводит Ренэ Герра: «Георгий Иванов, опубликовав в “Последних новостях” одну из самых язвительных статей о последнем сборнике поэм Ходасевича (“Собрание стихов”), не нашел ничего лучшего, чем во втором номере “Чисел”, употребив весь свой талант, который признавали за ним даже его враги, снова написать статью по случаю двадцатипятилетия литературной деятельности Ходасевича, в которой издевался и над его личностью, и над его творчеством. Ходасевич проявил откровенную враждебность по отношению к тем, кто так или иначе вращался вокруг этого журнала, и бросил на него тень бесчестия, назвав снобами и декадентами с развращенными нравами наиболее верных сотрудников. Сам того не желая, он подтвердил миф о “тлетворном духе” русского Монпарнаса, который долго преследовал участников четверговых и субботних собраний в кафе “Куполь”, “Селект” или “Наполи”, в начале тридцатых годов ставших, как и ресторан “Доминик”, штаб-квартирами литературной и художественной русской богемы. Приверженцы же Ходасевича обретались в кафе “Клозери де Лила”, на самом верху бульвара Монпарнас, отмежевавшись таким образом от этих мрачных полночных сборищ. Члены этой маленькой группы – поэты Юрий Мандельштам, Владимир Смоленский, Георгий Раевский, Довид Кнут, Юрий Терапиано, а также Илья Голенищев-Кутузов, Алексей Дураков и Екатерина Таубер из Белграда, собиравшиеся до 1933–1934 гг. вокруг Ходасевича и верного ему Вейдле, учредили литературное сообщество “Перекресток”, которое пропагандировало неоклассицизм и в 1930 г. опубликовало результаты своей поэтической деятельности – две тоненькие тетради. Но даже столь значительное влияние Ходасевича на своих учеников не могло помешать им поддаться чарам “Зеленой лампы”, и вскоре один за другим они были втянуты в круг “Чисел”, не отступив между тем от принципов поэтического искусства, внушенных мэтром. С ним осталась только Нина Берберова, которая не была ни в их числе, ни с “Числами”»[231].
Нескучно жилось русским парижанам, энергично сублимировавшим свои таланты и порывы в творчество, несмотря на все враждебные обстоятельства жизни и быта!
Наконец, нельзя обойти молчанием такую форму организации русских за рубежом, как масонство XX века. Об этом явлении существует обширная литература от Н. Берберовой до А. И. Серкова, реферировать которую здесь неуместно. Для многих русских эмигрантов членство в масонских организациях было поистине спасительным, своего рода гарантией выживания, интеграции во французскую среду. В масонах побывали очень многие, даже духовные лица, не говоря об интеллигенции. Так, крупным масоном (мастер 33-го градуса) был известный литератор Юрий Терапиано. Вообще масонство было популярно среди писателей не менее двух поколений; достаточно назвать такие имена: Г. Адамович, М. Алданов, М. Осоргин, Н. Евреинов, С. Маковский, С. Яблоновский, К. Мочульский, А. Карташев, Г. Газданов, В. Варшавский, В. Андреев, Р. Гуль, А. Ладинский, П. Бобринский, Б. Закович, Н. Татищев, Ю. Бек-Софиев, Ю. Рогаль-Левицкий… Конечно, не все подряд становились масонами, например, Бунин, Зайцев, Шмелев, Ремизов, Мережковские ими не были. Но бесспорно, участники масонских лож сыграли немалую роль в научной, культурной и общественной жизни русской диаспоры во Франции.
Заметными центрами русской культуры и консолидации оказавшихся на чужбине русских интеллигентов были газеты, журналы, издательства, игравшие огромную роль в повседневной жизни эмиграции. Вокруг них группировались не только профессиональные журналисты, поставщики новостей, но и писатели, критики, мемуаристы, публицисты, представители самых разных политических и эстетических течений. Вся эта периодика была в свое время настолько обширна, что с абсолютной полнотой ее сегодня не может представить ни одно частное или государственное собрание, даже Национальная библиотека[232]. Это была своего рода «территория свободы мысли», поскольку в отношении эмигрантской прессы до 1940 г. никакой цензуры не было. Но в годы войны все изменилось. В период гитлеровской оккупации появилась, во-первых, немецкая цензура, которая касалась изданий на любых иностранных языках[233]. Во-вторых, даже во время Сопротивления была своя цензура.
Своеобразная ситуация сложилась после 1945 г., учитывая, что Франция являлась союзником СССР в войне. В ней отныне разрешались просоветские издания – например, «Советский патриот»[234], и одновременно был введен запрет на эмигрантские антисоветские издания (а ведь почти все они носили именно антисоветский характер, что неудивительно). С 15 мая 1945 г. стала выходить газета просоветского направления «Русские новости» под редакцией А. Ф. Ступницкого, который одновременно был и редактором «Советского патриота» (газета пережила многих, ибо выходила вплоть до 13 ноября 1970 г.). В ней печатались не только эмигранты, но и советские литературоведы: О. Михайлов, Н. Смирнов, А. Храбровицкий и др. А в апреле 1955 г. Ассоциация по связям с соотечественниками за рубежом стала выпускать газету «За возвращение на Родину», переименованную в 1960 г. в «Голос Родины», теперь уже орган Советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом, с ежемесячным литературно-художественным приложением «Отчизна». Естественно, в них печатались те же сотрудники и уже названные советские литературоведы.
Впрочем, послевоенная ситуация, на которую сильно повлияла, с одной стороны, эмиграция второй волны, а с другой – советская тайная и явная агентура, нас интересует несколько меньше. Так что здесь уместно вкратце рассказать о русской эмигрантской довоенной прессе, когда, как уже сказано, цензура практически не действовала.
Огромное количество периодических изданий отражало всю пестроту социального, политического, религиозного и культурного состава русской эмиграции. Картина была очень непростой. Существовало множество организаций и объединений русских людей, в особенности участников Белого движения и русской военной эмиграции: русских военных, царских офицеров, добровольцев и т. д. Кроме всем известного и наиболее многочисленного «Русского общевоинского союза» (РОВС) существовали «Союз русских офицеров-инвалидов Первой мировой войны», «Союз казаков-комбатантов», «Союз георгиевских кавалеров», «Союз Галлиполийцев во Франции», «Казачий союз», «Всероссийский союз Кадет», «Союз бывших воспитанников Пажеского Корпуса», «Союз русских дворян», «Всероссийский крестьянский союз», «Союз ревнителей чистоты русского языка», «Союз для защиты чистоты русского языка», «Национально-трудовой союз», «Русское Зарубежное Патриотическое объединение», «Объединение русских адвокатов во Франции», «Республиканское демократическое объединение», «Общекадетское объединение», «Общество памяти Русской Императорской гвардии», «Общество офицеров морского флота», «Общество бывших добровольцев», «Общество русских военных летчиков», «Общество офицеров морского флота», «Общество офицеров генерального штаба»…
Всех не перечислить. Об этих людях исследователь сообщает: «Среди них были и монархисты, и республиканцы, и умеренные демократы, и социалисты всех мыслимых направлений и оттенков, в том числе вчерашние союзники большевиков по борьбе с царизмом – анархисты, меньшевики и эсеры. Были там и хранители веры, и атеисты. И люди вообще далекие от политики. Кого только не было!»[235].
И почти каждая из этих организаций выпускала свои бюллетени, вестники, газеты, альманахи, юбилейные сборники и т. п.
Наряду с этой пестрой массой в Париже были две относительно крупные ежедневные русские газеты: «Последние новости» П. Милюкова (1920–1940) и «Возрождение» П. Струве (1925–1940). «Последние новости» имели тираж до десяти, а в лучшие годы – до сорока тысяч, «Возрождение» – от десяти до приблизительно двадцати тысяч. Вся русская диаспора так или иначе подпитывалась информацией из этих источников, хотя целевая аудитория была у каждого из них своя, и позиции не совпадали. Поскольку Милюков придерживался республиканской, демократической направленности, а Струве, ориентировавшийся больше на Белое движение, военных, гнул консервативно-монархическую линию. Но многие изгнанники читали и ту и другую газеты, стремясь быть в курсе разных течений, мнений. Да и некоторые сотрудники не по политическим, а по личным, финансовым причинам не считали за грех переходить из одной газеты в другую (к примеру, Борис Зайцев сначала печатался в «Последних новостях», а потом перешел в «Возрождение»).
Ренэ Герра пишет об этих газетах так: «Политически русская богема придерживалась скорее милюковского республиканского или кадетского направления. Монархистов среди писателей, художников практически не было»[236]; «За “Возрождением” шла дурная слава: слишком выпирала монархическая тенденция. Если пользоваться агитпроповским клише: много белогвардейщины. Тогда как в “Последних новостях” царил республиканский дух, что больше отвечало зову времени. Но преувеличивать эту разницу все же не стоит, для реальных условий, в которых жила эмиграция, слишком упорное противостояние, взаимная непримиримость – все это было бы чистым снобизмом. Зато дух соперничества давал выход нерастраченной общественной энергии и создавал иллюзию продолжающейся идейно-политической и мировоззренческой борьбы, которая велась когда-то на оставленной “исторической родине”»[237].
Существовала также еженедельная газета более левого направления – «Дни» А. Ф. Керенского. Союз русских военных инвалидов издавал интересную, содержательную газету «Русский инвалид» (1924–1972). Выходил даже орган советских общественных организаций во Франции – общественно-политическая и литературная газета «Наш союз» (1928–1929), а также другие издания Союза возвращения на родину (читай: ОГПУ, НКВД, плотно работавших с эмиграцией).
Газеты, особенно крупные, распространялись большей частью по почте. Конечно, можно было покупать и их в редакции, но можно было оформить подписку, находясь в Харбине или Шанхае, Нью-Йорке или Сан-Франциско. К примеру, газета «Последние новости» распространялась по всему русскому зарубежью. Вот что писал В. А. Могилевский в статье «10 лет» к десятилетней годовщине газеты: «В юбилейный год “Последние новости”, зародившиеся маленькой газетой, вступили большим органом печати, почти не отличающимся уже своими размерами от больших французских газет. Четыре раза в неделю газета выходит на 6 страницах, 2 раза на четырех и 1 раз на восьми… Мы можем без преувеличения сказать, что в истории эмиграции всех времен и народов нет, пожалуй, другого примера такого расцвета эмигрантской печати, какой являют “Последние новости”, орган русской эмиграции. Моральный успех “Последних новостей” нашел свое ощутимое выражение в их материальном успехе. Газета уже много лет живет своими силами, не нуждаясь ни в чьей материальной помощи».
Вокруг этих изданий создавались своего рода клубы единомышленников, проводившие встречи и собрания ради обсуждения материалов, там публиковавшихся. Это была важная форма духовной жизни эмиграции.
В этом отношении значительную роль играли также журналы и альманахи, такие, например, как «Современные записки» (тираж до тысячи экземпляров) или «Числа» (такой же тираж). Другие издания – «Круг», «Новый Град» (издатель И. И. Бунаков), «Путь» (1925–1940, орган русской религиозной мысли под ред. Н. А. Бердяева), литературные журналы «Звено» (1926–1928, под редакцией кадетов М. Винавера и П. Милюкова), «Новый дом» (1926–1927) и «Новый корабль» (1927–1928); ежемесячный журнал «Встреча» (под редакцией Г. Адамовича и М. Кантора) и др. – выпускались, как правило, тиражом до пятисот экземпляров. Все они в значительной мере могли бы разделить то целеполагание, которое выразил в редакционном предисловии журнал «Версты», выходивший в Париже (1926–1928) под редакцией Д. Святополк-Мирского, П. Сувчинского и С. Эфрона: «Своей прямой задачей мы по-прежнему считаем способствовать объединению той части эмигрантской интеллигенции, которая хочет смотреть вперед, а не назад; с другой стороны, способствовать пониманию русской современности в широком историческом масштабе, и не забывая, что “русское шире России” и что все человечество так или иначе втянуто в наши, русские, проблемы».
Отдельное место в истории эмигрантской периодики занимает ежемесячный журнал «Наш союз», ориентированный на людей, желавших вернуться на родину. Там печатались, например, Марина Цветаева, Ариадна Эфрон, Кирилл Хенкин и художник Юрий Анненков, который формально оставался советским и паспорт долгое время не менял.
Журнальная, альманашная традиция продолжилась и после Второй мировой войны, но активное участие в ней эмигрантов второй волны вносило существенные коррективы. Ведь основное отличие эмигрантов двух волн состояло в том, что первые покидали Россию вынужденно, унося к ней огромную любовь и светлую память, а вторые – добровольно, с кипящей в груди непримиримой ненавистью к советской Родине. Между этими поколениями существовало если не противостояние, то некоторая напряженность, взаимное непонимание и неприятие. Послевоенное противостояние СССР и Запада, олицетворяемое борьбой двух крупнейших спецслужб мира – ЦРУ и КГБ, также отражалось на содержании журналов. Так, например, активно работали структуры Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), и в том числе редакция журнала «Посев» (сначала это была газета). Это была чисто политическая инициатива, о которой Ренэ Герра высказался в беседе со мною так: «У “Посева” был очень дурной привкус из-за весьма топорной работы и ЦРУ, и КГБ, которые словно избрали этот журнал для своих игр. Какой-то полигон, где “отстреливались” две самые могущественные спецслужбы мира. Даже и не разберешь, кто там больше хозяйничал: Вашингтон или Москва?.. В Париже лет сорок назад говорили, что надо держаться от них подальше, там все двойные и тройные агенты».
Но выходили также журналы, чьей целью было сближение двух волн эмиграции между собою, а также всей эмиграции в целом – с передовой, продвинутой интеллигенцией Советского Союза. Таким был, например, журнал с символическим названием «Мосты», выходивший в Мюнхене с 1958 по 1970 г. Его редактор Г. Андреев (Г. А. Хомяков) объяснял в своих воспоминаниях: «Мы не делали никаких разграничений и охотно печатали рукописи литераторов разных “состояний”, независимо от взглядов и времени в эмиграции. Мы очень ценили, например, сотрудничество старейшего русского писателя Б. К. Зайцева, олицетворяющего непрерывность нашей литературной традиции, – и рядом помещали произведения новейших эмигрантов, может быть не помышляющих ни о каких традициях. Со всем вниманием относясь к трудам наших известных мыслителей – Н. Бердяева, Н. Лосского, С. Франка, Льва Шестова и др. и печатая их, мы тут же давали место и произведениям, ходившим в Советском Союзе в рукописях или попавшим под запрет. Таким образом, свидетельствуя, отмечая самые различные явления и факты, мы “держали руку на пульсе времени”». Благодаря такой широте взглядов редакции в «Мостах» печатались почти все русские зарубежные литераторы того времени, но новое поколение эмигрантов поддерживало дух непримиримого отношения к советской власти.
Тем же целям во многом соответствовал журнал «Грани», основанный в Германии в 1946 г. членом руководства НТС Евгением Романовым, и другими представителями второй эмиграции, попавшими в Германию во время войны. Хотя официально «Грани» не были органом НТС, но и отделить их от него, от его программных задач нельзя. Да и финансово-организационная поддержка со стороны западных спецслужб у такого рода СМИ просматривается.
Иное дело – довоенные газеты и журналы, издававшиеся русскими эмигрантами в немалом количестве на свой кошт. Вопрос о том, где брались деньги на все эти многочисленные издания, очень интересен. С одной стороны, встречались меценаты, «финансово одаренные люди» (формулировка принадлежит князю Н. Д. Лобанову-Ростовскому), которые понимали, насколько необходимы подобные издания. Так, Абрам Осипович Гукасов, известный в прошлом нефтепромышленник, придерживавшийся монархического направления, основал газету «Возрождение», а с 1949 г. субсидировал журнал с тем же названием. Он же основал целую типографию «Наварр», где печатались русские книги и периодические издания.
С другой стороны, русские эмигранты за рубежом много работали и умели зарабатывать деньги, которых не жалели для такого нужного дела. Например, в одном только Париже до войны (да и после нее) работало до трех тысяч русских таксистов. Это были люди образованные, интеллигентные (целовали ручку своим клиенткам!), имевшие волю и вкус к самоорганизации. У них был свой профсоюз – Союз шоферов. Они издавали популярную газету «Русский шофер» и даже содержательный журнал «За рулем» в 1933 г. (недолго, с мая по октябрь, но тем не менее вышло шесть номеров). Писатели-эмигранты Алданов, Бальмонт, Бунин, Коровин, Куприн, Ремизов, Тэффи бесплатно – просить гонорары у таксистов было неудобно – давали туда свои произведения. В самом первом номере этого журнала, в предваряющей статье «От редакции» говорилось: «Мы, группа эмигрантов-шоферов, выпуская сегодня первый номер журнала “За рулем”, надеемся объединить вокруг него всех тех, в ком не угасла искра Божия, кому дорого сознание его русскости, в ком еще жива надежда… Мы ставим себе задачей – в мерах возможного – облегчить нашу жизнь здесь, в изгнании, и поддержать бодрость и веру в себя и русский народ… Наш политический лозунг – “За Россию и для России”».
Под этим лозунгом подписались бы многие иные издания, существовавшие трудно, но интересно и с высоким смыслом.
Нетрудно представить себе, насколько оскудела общественная жизнь России в результате того «кровопускания», которое претерпела биосоциальная элита русского народа из-за революции, Гражданской войны и эмиграции. Страна на долгие десятилетия оказалась обречена на скудный и «бескалорийный» идейно-политический паек убогого марксизма-ленинизма, в котором все лучшее было достигнуто философской и политической мыслью еще до Маркса, как, например, диалектика.
Но едва ли не самые тяжкие потери понесли отечественные литература и искусство. Приведу на сей счет несколько страниц из своей книги «Российское искусство Новейшего времени»:
«Василий Кандинский после революции остался в Москве; став вице-президентом Российской академии художественных наук, он активно пытался влиять на развитие искусства в духе своих идей, но быстро, одним из первых все понял и в конце 1921 г. уехал в Германию, чтобы уже не возвращаться. Служил советской власти Марк Шагал, который даже был наркомом в Витебске и возглавлял там школу искусств; но уже в 1922 г. он уехал вначале в Литву, а в 1923 – по приглашению великого французского арт-дилера Амбруаза Волара – в Париж, где спустя пятнадцать лет получил французское гражданство.
Работали на Советы выдающиеся художники-графики Мстислав Добужинский (с 1922 г. профессор Академии художеств, в 1924 г. уехал в Литву, потом в Париж) и Сергей Чехонин, последний в особенности. Его перу принадлежат эскизы первых советских денег, им разработана государственная печать РСФСР, он был художественным руководителем Государственного фарфорового завода, он оформлял книги партийных бонз Луначарского, Зиновьева и «Десять дней, которые потрясли мир» американского журналиста Джона Рида, воспевал в своем творчестве десятилетие Коминтерна и т. д., был очень востребованным и очень благополучным советским в полном смысле слова художником. Но… даже у него терпение кончилось, и в 1928 г. он стал едва ли не самым последним русским художником-эмигрантом[238], все-таки отвергнув и променяв советское благополучие на полную трудностей и испытаний судьбу на чужбине.
Не где-нибудь, а в Эрмитаже служили Александр Бенуа и Дмитрий Бушен. Но Бушен, который был заместителем директора отдела венецианского искусства, впоследствии признавался: «Я не понимаю, как я мог терпеть все это до 1925 г.». И он уехал, захватив с собою по просьбе Зинаиды Серебряковой ее сына Шуру, который тоже стал впоследствии знаменитым и очень дорогим художником (дизайнером). А что касается Бенуа, уехавшего в 1926 г., тот вообще до самого конца 1920-х гг. числился директором Эрмитажа, находясь во Франции как бы в командировке. Советская власть очень не хотела признавать факт его бегства и время от времени запрашивала, когда он намерен вернуться, но он не вернулся никогда.
Александру Экстер никак нельзя назвать недооцененной Советами: она оформляла революционные празднества в Киеве и Одессе, делала декорации и костюмы к спектаклям в столице, преподавала. Но… в 1924 г. Экстер выезжает в Италию для организации Советского павильона на Международной выставке искусств в Венеции, где были и ее работы. Оттуда она поехала во Францию, поселилась в Париже, в Россию не вернулась.
Замечательно складывались отношения с большевиками у сына революционера – Юрия Анненкова, конгениального иллюстратора «Двенадцати» Блока. Его графика, как и у Добужинского, Чехонина, была востребована советской властью. Его портреты вождей революции, исполненные в манере кубизма, пользовались популярностью. Художника никто не притеснял. Но в 1924 г. он уже понял, к чему дело клонится, и уехал летом этого года на биеннале в Венецию, сопровождая огромный живописный портрет Льва Троцкого собственной работы. Портрет вернулся в Россию, Анненков – нет. Осторожный человек, он официально не порывал с родиной, сохраняя советский паспорт и выражая лояльность к СССР. Но к концу жизни наступило полное прозрение, особенно после постановления о Зощенко, Ахматовой и журналах «Нева» и «Ленинград» (1946), и в 50—70-е гг. он неоднократно выступал против советской власти, против Советского Союза.
В качестве уполномоченного «Русской выставки», сопровождая 38 собственных работ, уехал в 1923 г. в Нью-Йорк Константин Сомов, и тоже не вернулся, несмотря на то, что с 1918 г. был профессором Петроградских государственных свободных художественных учебных мастерских, а в 1919 г. состоялась его юбилейная персональная выставка – и не где-нибудь, а в Третьяковской галерее.
Формально все они, как и Бенуа, эмигрантами не были, но в Советскую Россию возвращаться категорически не желали.
В эмиграции оказались не только некоторые «леваки»-авангардисты (к вышеназванным из наиболее известных можно добавить Давида Бурлюка, Ивана Пуни, соратников Малевича – Павла Мансурова и Хаима Сутина), но и большинство мирискусников. Как старшего (Александр Бенуа, Константин Сомов, Иван Билибин, Леон Бакст, Осип Браз и др.), так и младшего (Александр Яковлев, Василий Шухаев, Борис Григорьев и др.) поколения. Уехали весьма одаренные Сергей Судейкин и Мария Васильева, граф Андрей Ланской, Леопольд Сюрваж (Штюрцваге – обрусевший финн), Сергей Ястребцов (он же Серж Фера), Константин Терешкович, Филипп Гозиасон, Михаил Андреенко, Николя де Сталь, Лев Зак (единоутробный брат философа Семена Франка), Осип Цадкин, Александр Архипенко, Хана Орлова, Олег Цингер-младший, Дмитрий Бушен, Серж Поляков. В общей сложности – десятки талантливейших мастеров. Про писателей[239], журналистов, театральных деятелей, артистов и музыкантов (один только Шаляпин с Рахманиновым и Стравинским чего стоили!), ученых и др. я здесь уж и не говорю.
Большинство уехавших относится к тем, на ком держится слава русского Серебряного века. Это были люди не только большого таланта и мастерства, но и высокой, рафинированной культуры. Им органически была противна советская власть и ее культурная революция, они не могли с нею сосуществовать, уживаться, работать на нее. Некоторые иллюзии и надежды, порожденные было эпохой НЭПа, быстро развеялись, ведь красный террор и политика уничтожения русской элиты и русской духовности продолжались фронтально и последовательно. Одними из последних, растеряв иллюзии и не в силах более выносить разочарование, уехали в 1927–1928 гг. Чехонин и Мансуров.
<..>
Так или иначе, факт остается фактом: в самой России бесценный Серебряный век закончился в начале 1920-х гг. вместе с выставками Союза русских художников и Мира искусства, а в Париже он еще продолжался вплоть до конца 1950-х. Но – увы! – оказывать влияние на русскую жизнь, русское искусство в России он уже не мог. Что тем потеряла художественная жизнь нашего Отечества? Что потеряли оторванные от родины мастера культуры?
Очень многое. В западной живописи XX века мы встречаем сегодня более десяти имен художников первого ряда, имеющих российское происхождение, – это все эмигранты первой волны. Правда, русских художников «Парижской школы» уже принято считать отрядом западного модернизма[240], но происхождения-то российского, выделки отечественной у этих мастеров (кстати, очень дорогих; в России их целенаправленно собирает, например, один из основателей «Альфа-группы» банкир Петр Авен) не отнять. Русские советники и помощники были у прославленной Коко Шанель. Сергей Чехонин даже изобрел новый способ раскрашивания ткани. Многие работали художниками в театре для парижской, миланской Оперы, а то для Амстердама. Многие также в кино. Другие оформляли плакаты, библиофильские издания и многотиражные книги (Чехонин, Ремезов, Рожанковский, Лебедев, Алексеев, Шухаев, Сомов и другие). Один только Анненков оформил более сорока фильмов, делая костюмы и декорации, а в конце 1950-х гг. даже получил за это «Оскара» в Голливуде! Сегодня эти издания, эти рисунки театральных костюмов и декораций весьма ценимы эстетами, искусствоведами и коллекционерами, они стоят больших денег[241]. Не так давно князь Никита Лобанов-Ростовский продал собранную им на Западе коллекцию театральных работ (810 единиц) русских художников-эмигрантов за 16 миллионов долларов – причем в Россию, Константиновскому фонду. А ведь это лишь малая часть бесценного наследия, которое Россия тогда потеряла, а сегодня уже не в силах вернуть во всей полноте.
Далеко не бедствовали, имея большой спрос на свои работы, и другие художники: отец и сын Добужинские, Бушен, Зинаида Серебрякова, а еще в большей степени ее сын Александр, до глубокой старости заваленный заказами от европейской аристократии на оформление интерьеров. Работы русских художников (Григорьева, Анненкова и др.) приобретал, помимо частных лиц, даже один парижский государственный музей, сегодня ставший выставочным залом Сената. И т. д.
Продолжалась за рубежом и выставочная деятельность наших художников, в частности под маркой Мира искусства (последняя такая выставка прошла в 1927 г.). Но отголоска в России эти прекрасные мероприятия не имели никакого.
Цвет русской интеллигенции, сотни замечательных, талантливых людей, оказались изъяты несправедливой и жестокой судьбой из нашего, российского жизненного контекста. Причем именно так: не только из текущей, творимой у нас истории искусства, литературы и науки, но и – что гораздо печальнее и непоправимей – из нашей повседневной жизни, из русской среды. А это жаль, потому что таких людей не бывает много, это персоны штучной выделки, каждая из которых служила украшением общества. А в целом то была особая порода человеческая, которая проявилась в истории всего один раз и уже сошла со сцены. Новым поколениям, не заставшим ее образцов, сегодня даже трудно себе представить, да и невозможно объяснить толком, что это были люди иной породы, иной закалки. Другая культура чувств и мыслей, другое целеполагание, другой уровень образованности и понимания, другой образ жизни и общения. Такие люди в обществе – как витамины в организме, если их нет или слишком мало, человек может этого не сознавать, но на его самочувствии это непременно плохо скажется. Потери России от случившегося невозможно сосчитать, скалькулировать, эта рана у нас так и не зажила, она будет болеть всегда. В последние четверть века в Россию так или иначе возвращаются созданные русскими писателями и художниками в эмиграции произведения. Выходят книги, проходят выставки… Но самих-то этих людей, эту соль земли, не вернуть. И нас, тех, какими мы могли бы быть, если бы не потеряли их в послереволюционное десятилетие, тоже нет и никогда уже не будет…
Что же касается их самих, уехавших из России писателей и художников, то в каком-то смысле их отъезд был удачей: удалось сохранить жизнь, волюшку, а главное – свободу творчества, что было для них важнее всего. Удалось сохранить круг общения – «русский Берлин», «русский Париж» (они проводили выставки, встречи, собрания, диспуты, ставили спектакли, издавали газеты и журналы, устраивали детские летние лагеря и т. д.). Но…
Настоящей удачей для них было бы, воистину, если бы не состоялся Октябрь. Если бы им не пришлось уезжать. Если бы они могли жить и творить в России. Все-таки, не Париж, ведь, – родина русского Серебряного века. Вот признание из дневника Б. К. Зайцева «Дни» за 1939 г.: «В этом Париже мы жили и живем, но мы не дома. Прекрасен город Париж, многое от красоты и изящества его – общечеловеческое, все должны защищать Нотр-Дам, Лувр и многое другое… Город всемирный – что и говорить. Но Москва была наша, Кремль наш и любой извозчик-ванька, почесывавший в затылке, так же наш, как могилы собирателей Земли Русской в Соборе Кремля. Что же поделать, мы не у себя»[242].
Какая уж тут удача…
Недаром Анри Труайя[243] говорил о судьбе «скорбных изгоев»: «Радуясь их истинно братскому одобрению, я тем не менее ощущал при разговоре с ними, что к этому одобрению примешивалась затаенная грусть: то была грусть больших мастеров, отторгнутых от своей аудитории. В моих глазах они были наглядной иллюстрацией трагедии творческой интеллигенции, оторванной от родной почвы… Лишившись широкой аудитории соотечественников, обеспечивших им в России реноме, они, казалось, внезапно утратили смысл существования… Они страдали, отлученные от русских просторов, от русских людей, русских облаков, тех русских разговоров, что некогда омывали их души, словно воды пловца. Как мечтать, как творить, если воздух вокруг не пронизан звуками родной речи?»[244].
Каков же вывод из моего рассказа? Потеряли художники и писатели, инженеры и ученые, философы и богословы. Потеряла Россия. Это – навсегда вписано в счет Революции и той эпохе, которая наступила после и вследствие нее».
Итак – «за Россию и для России»: на этом сходилось большинство эмигрантов всех политических оттенков. Однако порой оные оттенки вырастали до значения водоразделов, недаром в среде эмигрантов говорили: «Три эмигранта – три партии».
Выше уже упоминались две главные эмигрантские газеты: «Последние новости» и «Возрождение», первая – демократически-республиканского, вторая консервативно-монархического направления. Первые считали вторых ретроградами, авторы четко разделялись по своим симпатиям и избегали сотрудничать в газете противного направления. А ведь были и другие политические ориентации, например – народные социалисты, левые эсеры: Н. Д. Авксентьев, И. И. Бунаков, М. В. Вишняк, В. В. Руднев, издававшие с 1920 по 1940 г. лучший общественно-литературный журнал «Современные записки». Наряду с ними встречались также правые эсеры, евразийцы, младороссы, анархисты… И даже бывший марксист Петр Струве, работавший, однако (правда, недолго), главным редактором «Возрождения» и издававший до войны еще другую замечательную газету – «Россия и славянство».
Порой политические страсти поднимались до высокого градуса, что могло повлечь за собой тяжелые, даже трагические последствия. Самый яркий пример – убийство В. Д. Набокова в 1922 г., своим телом заслонившего от смертельного выстрела лидера кадетской партии П. Н. Милюкова. Покушение на которого в ходе лекции в переполненном публикой зале Берлинской филармонии осуществили бывшие офицеры Русской императорской армии Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) и Сергей Владимирович Таборицкий, считавшие Милюкова одним из главных виновников падения монархии и не простившие ему публичного разворота к сотрудничеству с советской властью. Вообще, на собраниях в адрес Милюкова, как и А. Ф. Керенского, нередко летели окрики и оскорбления, поскольку обоих числили, и небезосновательно, среди главных виновников катастрофы в Феврале 1917 г. Собственно, именно они-то и олицетворяли Февраль, так что кто-нибудь из бывших военных или читателей монархической газеты «Возрождение», например, мог прийти на вечер Керенского, чтобы прокричать: «Ты лучше молчи, дурак, это все из-за тебя!» Но можно было встретить и прямо противоположное отношение, поскольку февральские настроения доживали еще свой век в относительно массовом виде. И весьма многие сохраняли верность Февралю, как та же Зинаида Гиппиус, которая писала в 1921 г.: «Вся Россия, все ее громадное большинство, без различия классов… есть единый “союз февралистов”… А большевики – это лишь гроб, в который заколочена сейчас эта новая, февральская, Россия. О, она не умрет… Но чем дольше она лежит в гробу, тем страшнее встанет»[245]. Позднее, в 1922 г., она еще крепче добавила: «Как же нам не принимать нашу единую русскую революцию, начавшуюся в 1905 г. и завершившуюся победой в феврале – марте 1917 г.? Ее должны принять все, кто страдает от ее затмения, – великой смуты…»[246]. Создавшая в эмиграции Союз непримиримых (с советской властью), она продолжала, однако, придерживаться традиционных интеллигентских идеалов буржуазной демократии и влияла на свою немалую аудиторию сочувствующих. А Керенский прожил долгую – почти 90 лет – жизнь и пользовался уважением за морально-политическую поддержку СССР в годы войны[247].
Принадлежность к тому или иному политическому лагерю, верность былым убеждениям не порождала непримиримую вражду и рознь в эмигрантской среде, не означала разрыва отношений. В конце концов, все они были в одной лодке, все разделяли общую судьбу и горький хлеб изгнанничества. Все понимали, что разрозненность их маленького и довольно замкнутого мирка не приведет к добру, так что старались сохранять взаимную терпимость, насколько возможно. Но… сберечь себя как диаспора, а тем более создать свой русский анклав, как это удается китайцам, вьетнамцам, арабам, армянам, евреям и др., русские за границей так и не смогли. Это оказалось глубоко несвойственно им как государствообразующему этносу России, чьей не только главной, но и единственной успешной формой самоорганизации является Россия как государство.
Конечно, сказалось и то обстоятельство, что эмигранты первой волны (и в первом поколении), по выражению Надежды Тэффи, «жили на чемоданах» – надеялись, что рано или поздно вернутся в Россию. Они не оседали на земле, не приобретали домов, квартир, не стремились интегрироваться в местную жизнь. Да и местная жизнь их не слишком принимала; огромный культурный потенциал эмигрантов лишь в незначительной степени оказался востребован заграницей. Русская богема в изгнании, великолепная сама по себе, вынужденно варилась в собственном соку, не имея достойного выхода ни на родину, в Советскую Россию, «Совдепию»-СССР, ни в местную – французскую, немецкую – культуру. А если и случалось международное признание ее заслуг, оно всегда отдавало политическим привкусом, как это было с присуждением Бунину Нобелевской премии. В одной из последних своих статей «Изгнание» (1971) Борис Зайцев писал: «Все же, в начале эмиграции в особенности, интерес к восточным пришельцам был у культурной и не крайне левой части французской литературы и интеллигенции. Наиболее ярко выступило это в присуждении Нобелевской премии русскому, Бунину, в 1933 г. Был и советский кандидат, Горький, с именем всемирным, чего у Бунина не было. Но Шведская Академия предпочла бесподданного эмигранта. В эмиграции русской это присуждение встречено было восторженно. Как бы “последние да будут первыми”».
Сегодня, после сокрушительного падения коммунистического режима и возвращения России на тот путь, с которого она сошла в Октябре 1917 г., политические водоразделы, отъединявшие русскую эмиграцию от материнской страны и материнской нации, разъединявшие ее самое за рубежом, потеряли былое значение. И мы, наконец, можем воспринимать духовное наследие эмигрантов в очищенном виде, в чем бы оно ни выражалось, безотносительно к политической позиции субъектов культуры – как абсолютную величину, не подверженную коррозии времени.
Но надо, к сожалению, признать, что срок, отпущенный эмигрантам первой волны на представительство русской жизни и культуры в мире, был невелик по историческим меркам, и он уже истек. По мере ухода в мир иной представителей этого феномена исчезал и сам феномен, потому что во втором-третьем поколениях потомки тех эмигрантов ассимилировались, растворились в инородной, инокультурной среде. Им уже нечего предложить нам от себя, разве что воспоминания о предках. Русские оказались не способны к диаспоральному бытию, русский анклав, островок старой, настоящей России, не состоялся, не сохранился, не устоял во времени. И мы можем получить представление о нем, только изучая памятники культуры, оставленные нам в наследство.