«...Гадский уважаемый дедушка Фёдор Михайлович, вот и добрались мы до лесного озера, именуемого среди местных Чернухой. Почему так его называют? Да потому что вода в нём чёрная и если приглядеться, то этот водоём очень напоминает болото. Видимо, это из-за торфа, но наш проводник Рожа почему-то уверен, что рыбы тут до хрена. Не стал его разубеждать, да и нечем. Зато на поляне у озера повстречали мы других детей Выродка. Оказывается, нас тут ждали. Целый настоящий лекарь из Верхотурья, с двумя повозками, дочерью и тремя послушными амбалами. Олаф Эриксон. Его подручные поставили на поляне раскладное деревянное кресло, почти такое же, как в пыточной, со всякими крепежами для головы и конечностей, а Рожа велел нам отдать себя на милость Лисы. Я сначала ничего не понял и на всякий случай послал вперёд Дениску, а потом догнал, что Лиса — это не просто так. Этот лекарь тоже из клана Выродка. Прикинь? Но ведь ты же знаешь, что не было такого клана и черепа Лисы тоже не было, так откуда тогда взялся этот чёртов лекарь? Может, ты нам что-то недоговаривал, а?»

— Да брось ты уже на эту бумажицу мычать! Что тебе непонятного? Кто такой Олаф? Я же тебе сразу поведал о его сути. Лучше посмотри на это.

Валера оглянулся. Рожа сбросил с себя вонючую рогожу и стоял перед ним почти голышом, ну, если эту драную тряпку на бёдрах можно было считать трусами. В руках у него была небольшая шкатулка, вырезанная, судя по всему, из какого-то полудрагоценного камня. Она отливала на солнце то оранжевым, то багровым, и было совершенно непонятно, чего этот дедуля так радуется. Неужели продать решил? Но ведь тут на тысячи вёрст вокруг ни одного приличного ювелирного.

— Зубики там мои, — объяснил Рожа. — Сейчас вставлять себе буду, а ты учись.

— Меме...

— Стоматолог? Не знаю такого колдовства, не ведаю, однако же...

Рожа открыл шкатулку, вытащил оттуда нечто маленькое, блеснувшее золотом, и засунул в свою беззубую пасть. Раздался чмокающий звук. Валера недоверчиво прищурился. Ему показалось, что дедуля проглотил эту штучку, но тот только улыбнулся и, снова широко открыв рот, показал ему самый настоящий коренной искусственный зуб, сидевший на верхней десне, словно аристократ какой. Безродный заморгал от удивления и принялся протирать глаза, ясно же как день, это всё морок. Заморочил дедушка. А тот только посмеялся и принялся искать в шкатулке новый зуб. Валера тут же подбежал к нему с целью полюбопытствовать. Зубов у него в шкатулке было больше пятидесяти, и все разные. Из кости, из металла, из драгоценных камней, а некоторые даже из дерева.

— В зубах мы храним самые верные договоры с усопшими, да ещё со всякой полезной нечистью, — объяснил Рожа. — Выбьют зуб во время драки — и хорошо. Тут же шепчешь нужное слово, кровью плюешься, и врагу твоему — карачун. Смекаешь?

— Му-му!

— Можно ещё весть послать, передать через покойника, можно призвать беса и заставить выполнить его урок или работу, — продолжал старик. — А вот смотри: тут у меня Шуликун. Я его сам смирил, но сий чорт, не тот, что из детей мёртвых, а настоящий, из прежних. Жаль, только зимой призвать можно, но зато схватишься с кем на воде — и победа всегда за тобой. Хочешь — заморозит врага, а хочешь — в воде стылой насмерть утопит, ему всё равно.

После этого Рожа рассказал, что у настоящего лихого да опасного человечка всё его тело должно быть оружием, потому как доспех али кольчужка не всегда защищает от нечисти, ну а если под рукой ничего не окажется? Добрый меч? Сабля? Топор? Пистоль на худой конец — ну вот не будет у тебя ничего этого, голый ты будешь, и тогда что? А вот что! Всё должно идти в дело: слюна, зубы, ногти, волосы, но волосню сложно заговорить, а вот зубы — запросто.

— А меме?

— Почему приживаются? А я, милок, за свою долгую жизнь трёх святых съел.

И тут Валера узнал одну весьма занимательную вещь. Оказывается, дети Выродка ели не только гибридов и всяких потусторонних демонов, но ещё и не брезговали человечиной. А уж святого или сильного воина — то тут им сам бог велел. Ну, понятно какой бог, скажите, как его зовут? Вы! ту-туту-туту. Ро! ту-туту-туту... Док! Туру-туту-туту... Ужас-то какой. Неужели и им придётся человеков ням-ням?

— В этом нет ничего зазорного, — успокоил его старик. — Святые, осенённые благословением своих богов, никогда не умели пользоваться своей силушкой. А тут съешь немножко — и часть его силы перейдёт тебе. Можно лечить свои раны, очищать воду, отпугивать лихорадок и навей, всё же для пользы идёт. Да и в создании ритуальных кругов сила святого — первейшая из наук. Ты вот не хочешь попробовать?

Валера недоумённо захлопал глазами, и Рожа отвёл его к одной из повозок лекаря. В ней лежал никто иной, как Глузд, что привело Безродного в ещё большее недоумение. Катов ученик находился без сознания и тихонько сопел.

— Всё было подстроено мной заранее, — благодушно произнёс Максимильян и сызнова завёл рассказ о том, как его пленили. — Добрался я, значит, до Верхотурья в урочный час, отдал Олафу амулеты и зубы свои на сохранение, а сам затеял торговать на базаре любовными зельями. И так я хорошо торговал, что в тот день горожане решили, будто бы сам Эрос рухнул с небес и оросил своей страстью всех мужей, жинок, вдов, бобылей и даже скромных монахинь, отчего едва не случился массовый блуд. Да что там, ещё как случился, и поскольку воевода быстро прознал о причинах, то меня быстренько отдали в сыск, а там странствующий монах Берензя, пробавлявшийся редкими службами при храме, признал во мне бессовестного колдуна Рожу, коего ищут от Архангельска до самой Москвы. А ужо опосля я подговорил воеводу вызвать сведущих церковных служителей, дабы наложить на меня святое заклятье, иначе ведь никакие стены и засовы в тюрьме удержать меня не помогут. Воеводе было невдомёк, что колокольня меня всё равно не удержит, да это и не важно, а важен был никто иной, как катов подмастерье. Он тоже моя добыча. Это же я велел тебе плюнуть толчёным стеклом ему в ясны очи.

— Му-му?

— Ну, не тебе, а своему внуку, который всё ж таки до сих пор в тебе обитает. Ты бы всё равно не попал, — согласился Рожа. — Да, я ждал вас, но, как ты знаешь, я был запечатан при помощи мощей Симеона Меркушинского. Да, никонианцы ещё не признали его, но это не значит, что им не любо использовать его останки. В своё время у него отрезали несколько пальцев, но это не помешало ему после смерти отрастить новые. Сейчас место его упокоения охраняется, да и никому не захочется жрать гнильё, но тут, у нас, его сын. Понимаешь? Глузд — это сынок Симеона, правда, он про то и не знал, но зато знала одна замужняя девка, а она страсть хотела как понести. Ходила она, ходила на его могилу и зачала. А уж сила божья сберегла мальчика от горестей и печалей. Кат его подобрал. Вырастил для нас доброго телёночка. Ну так что, будешь кусочек?

Валера сморщился, всем видом показывая своё отношение к людоедству.

— Напрасно, отрок, напрасно, — услышал он зычный голос лекаря. — Как ты обретёшь силу, ежели не станешь вкушать плоть врага своего.

Парень обернулся. Олаф Эриксон направлялся к ним, вытирая руки чистым полотенцем. Здоровый рыжий мужик, на две головы выше его, в коротком лёгком зелёном кафтане с множеством нашитых кармашков.

— Ежели не будете сырым, то можем сварить или пожарить, — продолжал он. — А если брезгуете, то оставлю на закуску для дочери.

Валера покосился на его дочь. Рыжая девчушка лет двенадцати в красном сарафане прыгала вокруг кресла, в котором только что пытали... Вернее, лечили Дениса, и то и дело что-то шептала ему на ухо, а тот хихикал. Как её там звали? Соня? Погодите — Соня Эриксон? А у неё сестры нету? Нокиа, например?

— Можно и не есть, — фыркнул Рожа. — От потомков святых, появившихся непорочным образом, всегда много различной пользы.

— Верно, — подтвердил Олаф, заглядывая в повозку. — Его можно продать целиком тем же никонианцам, а уж те его сами разделают. Можно продать еретикам старой веры, и они воспитают из него послушное чудовище. Можно продать ведьмам...

— А ещё джунгарам, циням, персам, да и католики от такого не откажутся, — почесав бороду, молвил от себя Рожа. — Не зря я его столько лет пас. Хороший бычок.

— Можем потом на него в кости сыграть? — предложил лекарь. — А сейчас, милости прошу внучка пройти на прокрустово ложе, с первым я закончил, язык пришит и прекрасно работает.

— Меме?

— Он выбрал язык Истомы, значит, тебе Гришкин язык достанется, — поведал Рожа.

Валера недоверчиво посмотрел на лекаря. Тот кивнул и добавил от себя:

— Видать, судьба.

«...Дорогой дедушка Фёдор Михайлович, словами не передать, как я тебя ненавижу. Меня усадили в кресло, обездвижили, а затем, вместо пришивания языка Гришки Разбойного, эта лисья жопа Олаф Эриксон запустил в меня какие-то гибкие длинные крючья. И всё это без анестезии. Я пытался кричать, хрипел, а сраный колдун Рожа стоял рядом и давал лекарю советы, как лучше вытащить из меня его ноготь. Не мог, сука такая, подождать, пока он выйдет естественным способом! Это же пиздец как больно! Я пытался заблевать лекаря в знак протеста, но мне было нечем. Рвотные спазмы разрывали меня на части, живот протестующе рычал, а лекарь всё ковырял и ковырял в моём брюхе своими крючками. Клянусь, если выживу, подпалю его ебучую рыжую бороду головёшкой из костра, который развёл Дениска. Вот кому действительно хорошо. Веселится, болтает с этой рыжей егозой Сонькой Эриксон, хихикают, сволочи. И всё вместе бегают. То они костёр вместе разводят, то они за яйцами в лес с корзинкой, вот чует моё сердце, обесчестит он её в ближайших кустах, пока её папаша проводит опыты в стиле доктора Менгеле. Давай, Деня-педофил, засандаль этой лисе под хвост! Отомсти за друга своего раскуроченного. Засим откланиваюсь. Кажется, её папаша прочитал мои мысли...»

Олаф действительно насторожился, но пациента не бросил, а только достал из кармашка комок серой шерсти, пошептал над ним и бросил в ту сторону, куда ушли Сонька с Денисом.

— Да ничего бы он ей не сделал, зачем невстанихой проклинать? — недовольно прокомментировал Рожа.

— Это я знаю. Я в нём уверен, что он парень честный, но я не уверен в своей дочери. Она такая проказница, — ответил лекарь и снова принялся мучить несчастного Валеру.

— У-У!

— Ты уж потерпи, — погладил его по голове злой колдун. — Ноготь нужно убрать до сроку, иначе одолеет твоё тело зловредный дух. Ему-то в радость, а твоя душа будет скитаться в поисках утешения. Вечный холод, вечный озноб да тоска. Никогда такого не поймёшь, покуда жив, но лучше и вовсе того горю не испытывать. Поверь старику, я знаю, каково это.

— Верно. Его уже не единожды лишали тела, но благодать божья всё одно возвращала его на грешную землю, — подтвердил Олаф. Он хотел было рассказать что-то ещё, но тут его крючки нащупали злосчастный ноготь.

«...На чём я там остановился в своём письме? Ах да, я всецело являюсь сторонником общей анестезии. Лучше уж немного побарахтаться в неведении, чем пережить суровый советский ФГДС, где тебе в качестве извинений дают немного пососать анальгин, но не весь, а только четвертинку, потому как другим в очереди тоже нужна надежда. Тут то же самое. Когда из меня начали тянуть крючья, я отказался в это верить и временно потерял сознание. Зато очнулся уже с языком. А чтобы я не мог им воспользоваться в порыве чувств, лекарь дал мне хмелёвых шишек, завёрнутых в тряпицу, и велел их сосать. Спустя пару минут мне захорошело, и уже не так хотелось ругаться. Кажется, там не совсем хмель... Блин! А почём эти шишки? Они тут вообще легальны? Короче, дедушка Фёдор Михайлович, ты меня извини, если в прежних письмах я был груб и вёл себя как старая дева, у которой месячные девятнадцать месяцев в году. Я всех люблю. Всех. Это синее небо. Эту травку... Травка зенелеет, прикинь? Классные шишки! Осталось узнать, что за травка, но я не об этом... Дедушка Максимильян, он же Рожа, рассказал мне о нелёгкой судьбе Лис, которые тоже дети Выродка. Оказывается, несколько столетий назад некий Лис убил хранителя головы и забрал её прямо из святилища. Причём Выродок не сопротивлялся, сам отдал голову, и в результате весь клан был вынужден уйти на Восток. Теперь они, лисы, вроде как бастарды, ну или безотцовщины, новых богатырей им заводить нельзя, а могут жить только общим порядком. Ну, если сами родят кого, а это, как я понял, случается крайне редко. Рожа так вообще сказал мне, что будто бы Сонька — последняя. А сейчас Олаф отправится к своим. Не то в Китай, не то в Японию, короче, куда-то туда, где саке тёплое продают. А сейчас должны мы вместе по старой традиции забухать, так что я, в общем-то, и не против. Но на пустой желудок, чувствую, развезёт. Ой, как есть охота. Щас бы наверное и Глузда съел. Чё же это меня как на хавчик пробило? Ладно, не скучай, дедушка, с приветом, твой внук Валерка, пойду пожру...»

По правде сказать, Валера сразу понял, что ему подсунули какой-то местный наркотик, потому как их уже пробовал и немного разбирался в способах приготовления. Но в этот раз он решил ни с кем больше не ссориться, а просто немного отдохнуть. Ведь он столько страдал. Поэтому он тупо уселся на берегу озера и любовался природой, пока его не позвали к столу.

Лис, как выяснилось, было всего двое: отец и дочь, а вот троица амбалов была обычными слугами. Они и ели отдельно. Расстелили гостям большую скатерть прямо на траве, расставили тарелки, ложки, поставили самовар, а сами удалились и уселись возле повозки, в которой находился пленённый Глузд.

Лекарь сам поставил на стол бутылку с мутной жидкостью и попросил свою дочь ухаживать за гостями, тем более что уха была почти готова. Со своей стороны беглецы поделились сухарями, салом и большим шматом вяленого мяса, которое Денис определил как конину.

— Мы крупкой уху заправили и яичками птичьими, будет вкусно, — щебетала Сонька, стараясь держаться поближе к Денису, а тот смущался и отводил глаза.

«Ага, видел я, как они рыбу ловили. Мне бы тоже так научиться не грех», — отстранённо думал Валера. Он вспомнил, как дочь лекаря сняла с себя лапти, приподняла подол сарафана и, зайдя в воду по щиколотки, немножко поводила ножкой — и всё. А потом вода буквально закипела у берега от скопившейся рыбы. Она сама приплыла, как дурная, а Дениска бегал и ловил её голыми руками, но не всю, а только ту, которая понравилась Соньке.

— Жаль, картохи нет, — пробормотал он.

— Чай не во Хранции, там всякую лебеду жрут, — хихикнул Рожа и поднял небольшой оловянный стаканчик. — Давайте же выпьем за наше дело!

— Славься, отец! Славься же в детях и делах наших! — поднял свой бокал Олаф Эриксон.

— Славься в предках, славься в потомках, славься в кипучей крови, в коей утонут дерзнувшие оспорить славу твою! — выкрикнул в ответ злой колдун, после чего выпил, а потом попросил остальных не стесняться и поддержать его здравицу.

Потом было много чего весёлого. Выпивали, закусывали, болтали, обстановка была самая располагающая. Олаф вставил Валере недостающие зубы, а тот в качестве благодарности уговорил Рожу выдать Соньке приданое. Колдун долго отнекивался, но в конце концов сдался и выдал из закромов шкатулку, полную драгоценных камней. Правда, потом он захотел играть в кости и по пьяни едва не проиграл всю оставшуюся казну. Так дело едва не дошло до драки, и тогда Валере снова пришлось быть арбитром, всех успокаивать, а вместо казны Олафу отдали Глузда — всё равно его есть не собирались. После этого все присутствующие побратались со слезами и извинениями, а Дениске даже предложили приходить свататься, когда Сонька созреет. Потом пили на посошок и вдогоночку и, кажется, ели бутерброды с ушами...