«Уважаемый... Нет. Глубокоуважаемый... Тоже нет. А вот... Чтоб ты свои челюсти проглотил, а потом проктологов удивлял — милый дедушко Фёдор Михайлович... Пишет тебе, пока ещё живой, твой внучок Валерка, коего ты отправил, словами не описать в какое живописное и потрясающее место, а те, которые первые приходят на ум, я полагаю, не выдержит ни одна бумага. Впрочем, при первом же удобном случае я начеркаю их ножом на коре берёзовой, хотя искренне желаю увидеть их на твоей морщинистой заднице. Ну да хватит с приветствиями: чаяниями твоими и заботами, оказался я и мой, твой второй внучок Дениска в городе Верхотурье. Нам тут очень понравилось. Местные — необычайно гостеприимный народ и стоило нам только сюда приехать, как нам сразу показали самых красивых женщин города, а потом поселили нас в пятизвёздочном отеле. К сожалению, у нас при себе не было ни денег, ни документов, а потому из отдельного номера нас скоренько подселили к другому туристу, но мы не в обиде. Очень хороший сосед, зовут Рожа, подрабатывает гомеопатией на дому. Кормят нас очень вкусно: три раза в день. И замечу, это всё местная, можно сказать, национальная кухня. Очень рекомендую и тебе такую попробовать. Например, батоги. Или вот, розги мочёные в уксусе, спорим, ты таких никогда не пробовал. Местный шеф-повар Щука Иванович — необычайный профессионал своего дела, а его помощники Глузд и Ерёма — тоже большие выдумщики в плане подачи и сервировки различных блюд. Так что мы тут нисколечко не голодаем...»

Валера задумчиво почесал нос и сделал на листке бумаги очередную пометку. Интересную он штуковину в повозке нашёл. Две тонкие досочки, а внутри несколько листов бумаги, закреплённые в специальном зажиме. И для гусиного пера есть выемка, и для чернильницы ямка, а ещё деревянный винт. Как он понял, туда чернильница отдельно вкручивается. Занятный планшет. Ещё бы карандаши кто придумал, а то ведь чернилами попиши-попробуй, враз весь листок измараешь. Вот он и наловчился писать в уме, а сам ковырял деревянной палочкой ямку с засохшей краской и точки ставил. Лучше бы, конечно, крестики, с эпитафиями, да разве услышит его Достоевский? Обзывайся и ругайся сколько влезет — всё без толку. Они же спят. К чему он это подумал? Лошадь всхрапнула?

Он приподнял голову и посмотрел на спящего напарника. Вот кому хорошо. Набегался и спит. Пузом сундуки с мешками прижал, сверху подложил сена, и всё ему нипочём.

— До озера доедем и будем там врачеваться, — услышал он голос Рожи. — А коли спать не желаешь, подсаживайся ко мне, всё веселее будет.

Валера послушно переполз к вознице. Хорошую повозку они украли. Вроде бы и телега, а сделана немножко иначе: борта глубокие, доски толстые, а внутри отделения, навроде скрытых шкафов, и каждая дверца заперта на отдельный замок. При этом лошадей целых три, а для возницы своя скамеечка, обитая чем-то мягким. Он пересел вперёд и из любопытства пощупал обивку. Войлок, кажется. Ну всё же лучше, чем голой жопой сидеть, а то дороги в этой местности — как при Ельцине.

— Му-му, — кивнул он на круп ближайшей лошади.

— Верно, — согласился колдун. — Выскребем, вычистим лошадушек наших, а на первом же яме обменяем их на более подходящих.

— Ме?

— Так они же воеводские. Ты к жопе-то присмотрись повнимательней. Видишь, круглое? Это не шрам, а сие есть знак государевой важности.

Рожа показал пальцем. Валера поглядел и согласно мемекнул.

Весь остаток ночи и утро они старались ехать без остановок. Сначала через высохшие от зноя поля, вместе с другими погорельцами, успевшими избегнуть пожара, а потом Денис нашёл в повозке мешок с провизией, и колдун предложил свернуть в сторону леса. Вовремя он это предложил. Через полчаса у несчастного проглота так разболелся живот, что пришлось остановиться и терпеливо ждать, пока он не прекратит плакать в ближайших кустах.

Валера то и дело с досадой оглядывался на спящего.

А куда деваться? Языков-то у них нет. Чем отравился — покажи пальцем. Му-му? Яблоком, что ли? Рыбой? Говори, тварь немая!

Так и получилось, что Денис поел, а он нет. А вследствие хронического голода спать совершенно не хотелось. От скуки он пошевелил ногами и выпнул из-под скамеечки небольшую холщовую котомку. Развязав шнурок, стягивающий горлышко, обнаружил внутри несколько свежих лепёшек. Выглядели они настолько вкусно, что он тут же решил попробовать.

— Не вздумай, — предупредил его Рожа. — Это для лошадей.

— Ме-му? — не поверил ему голодный.

— Когда долго в дороге, коняшки, бывает, кушают всякую дрянь. Падаль, птичьи кости, бузину разную. А от этого бока раздувает, да и вообще: болеют они. А это вроде лекарства. Вижу, знатно спекли, да только и лошадки думают точно так же. Нет, если ты желаешь, как Дениска, «выпью» в кустах покричать, то я тебя не неволю. Всё нужно попробовать в своей жизни...

Валера скривился и убрал еду обратно в суму, дабы не вводить себя в искушение.

— И правильно, — улыбаясь беззубо, похвалил его злой колдун. — Рыбёшки наловим, корешков накопаем, яиц птичьих насобираем, вот нам и будет Царска уха.

— М-ме, — презрительно фыркнул Валера.

— А кто тебе сказал, что у меня лаврушки нет? Есть. Как и перец горошком. Ты бы ещё про соль спросил, недотумка. Нешто ты думаешь, я бы послал тебя за солёным камнем, который в лесу лоси лижут? Мы же не дикари.

— Ме.

— С хлебом нынче везде проблемы, но мы люди не гордые, сухари погрызём.

— Му?

— А я их схоронил в безопасном месте. Со своими зубами, под замок, знаешь ли, не садятся. Вон у тебя — сколько не хватает? Трёх? А ты и месяца там не побыл. Вот тебе и му-му.

Валера замолчал. Правильно всё Рожа сказал: зубов не хватало, как, впрочем, и языка. По первости их крепко били катовы подмастерья, пока они не наладили давать им отпор. И ведь по челюстям всё целились, гады помойные. Но ничего, Бог не Тимошка — видит немножко. Утешало только одно: это было не его настоящее тело. На родном теле родинки на левой руке, если правильно посмотреть, напоминали арабскую семёрку. И их было ровно семь. А тут — ничего подобного. И ростом он стал поменьше. На десять сантиметров его убавили, но были и хорошие новости: пару сантиметров ему добавили в другом месте. А ещё глаза. Глаза стали жёлтыми, как у кошки. И у Дениски — всё то же самое, только глаза у него жёлтые с чернотой. Если всё посчитывать как следует, то получалось, что либо они действительно спят, а голод и физические увечья — это сплошная видимость, либо они оказались в прошлом, но при этом в чужих телах. Тем более что появились они в Верхотурье не как роботы-терминаторы голышом, а вполне себе в одежде. В рубахах и подштанниках. Может, там на чердаке и другая какая одежда была, но кто про то теперь ведает? А Рожа и того больше: уверен, что они именно те отроки, которых он тут целых три года дожидался по велению самого Выродка.

— Можешь называть меня Максимильян, — разрешил колдун, в очередной раз подслушав мысли Валеры. — А уж спите ли вы или не спите, как тебе сейчас мнится, то мне без разницы. Все мы во власти Выродка. Думаешь, так просто было организовать ваше вызволение? А оно было, ой как не просто. Отцу было неизвестно, когда вы заявитесь, а посему послал он меня как самого старого и стойкого, дабы в случае худого исхода было кому вместо меня голову барсучью держать. По пути в Верхотурье я убил душегуба-офеню, всё одно считай доброе дело, сменил портки, запах, обличие, дождался воскресного дня да и на базар. А чтобы меня уж точно поймали, подговорил я в кабаке одного служку, поманил серебром, а уж когда во мне опознали самого Рожу... Тут уж хе-хе...

Его рассказ о заключении Валера уже слышал. Всё-таки вместе лямку тянули, хотя и не так долго, как он, но всё же в этот раз присутствовали новые подробности. Рожа знал, что его не казнят, на этот счёт он подстраховался, приторговывая полезными снадобьями, коими потчевал не только воеводу, но и всё дворянское сословие на сто вёрст в округе. Да чё там дети боярские — даже священнослужители и те нет-нет да заглядывали, ибо любви всем хочется, а уж когда верное средство есть, то чего не зайтить? Тем более что сам верхотурский лекарь советовал и намекал заглянуть в острог, когда к нему обращались с подходящими жалобами. Так, постепенно, Рожа вошёл в число приближённых к знати и всегда был в курсе всех самых свежих новостей. Но сидючи под замком невыносимо скучно. И от той же скуки, ничего более, колдун принялся смекать потихоньку насчёт воеводиной казны. Как соследить, как до неё ловчее добраться, а то ведь нужно же получить хоть какую-то компенсацию за свой подвиг. В обычном же сидении на одном месте никакого подвига. Вот он и стал понемножку способствовать. Подгорецкий ни сном ни духом о том, что именно Рожа навёл купцов-жидовинов на его денежки и помог сговориться, а подьячий Истома уж тем более не ведал о своей теперь уже безмолвной судьбинушке. Точно так же, как и его дядюшка, и Гришка, и многие другие. Мешала только колокольня Симеона Меркушинского, но подвиг на то и подвиг, что достигается лишь тяжким трудом и превозмоганием. Колдовство да помощь внучков-безродных стали ему доброй подмогою. Да ить, мало своротить колокольню, мало осилить могущество святой силы, буде и другая награда за терпение, дайте срок, потому как барсуки всегда завсегда дела ведут с максимальной для себя выгодой.

— Ме.

— Да не долго уже. Ещё пару часиков, и доедем, ну а там уже отдохнём в прохладе. Там, если что, и лепёшки конячьи скушаешь.

— Му.

— Ногти-то всё равно нужно будет из вас достать. Я, знаешь ли, своим имуществом не разбрасываюсь. Из Денисочки достали и из тебя, глядишь...

— Мь!

Валера презрительно отвернулся. Мысль о том, что у него в желудке отмокает грязный колдовской ноготь, нисколько не радовала. Перед побегом Рожа сорвал ногти с мизинцев и заставил их проглотить. В его ногтях хранились договора с душами усопших, а в мизинцах и того хлеще: там были души его настоящих внуков. Всё, что происходило далее, выглядело словно кошмар наяву. Внуки Рожи с лёгкостью освободились от колодок, а когда подьячий Гришка Носатый выдал им лошадей, то тут-то всё и началось. Валера видел, как его тело двигалось само по себе и как оно пальцем рисовало на деревянных воротах знак «Х» или просто крестик. Но только, если бы рисовал действительно он, то ничего бы не произошло, а тут знак креста не только появился, но ещё и начал тлеть, а затем и вовсе разгораться со страшной силой. И минуты не прошло, как крепкие ворота начали полыхать так, словно бы их облили бензином. Валера и опомниться не успел, а его тело притормозило коня у другого дома и нарисовало крест на красивом резном наличнике. И так он рисовал аж до самой торговой площади, где возле колокольни столкнулся с Денисом, занимавшемся тем же самым. Дружно покрестив колокольню, они не сговариваясь снова запрыгнули на коней и поехали в сторону двора воеводы. А там, под прикрытием огня и дыма, они напали на казаков, спасавших хозяйский скарб. Ну а дальше уже было всё просто: забрали повозку с казной и поехали к городским воротам, где к ним присоединился зловредный колдун. Смущало только одно: а что это он подьячих в живых оставил?

— Чем больше беспорядку — тем для нас лучше, — отозвался на сей счёт Рожа. — Да и не принято у нас людишек до смерти бить. Все мы дети Божьи, и коли нет в них признаков нечистой силы, то и губить не след.

— Мумь.

— Мне больше ста пятидесяти лет. Вот и подумай: надо ли мне брать лишний грех на душу? Поживёшь с моё и поймёшь — не надо.

Валера с недоверием посмотрел на старика. Да ладно?

— Я родился на острове Лемнос. Это далеко отсюда. За самой Тьму-Тараканьей. В младенчестве меня продали туркам и увезли в Каффу, где я содержался в одной корзине со ядовитыми змеями. Я их убивал и ел, а меня показывали за деньги желающим, — беспечным голосом рассказывал Рожа. — Я не ведал молока матери. Змеи, скорпионы, пауки, ядовитые многоножицы заменили мне родителей и игрушки. Потом, когда я немного подрос, хозяева захотели продать меня в янычары, но в ночь перед продажей меня спас мой настоящий отец. Он явился ко мне во сне и велел покинуть корзину. Я послушался его и с тех пор ни о чём не жалею. Отец послал мне проводника, ибо я был слишком мал и неопытен. В ту ночь в дом хозяев пришёл медведь Болли Губитель. Он явился из мрака и холода, он пришёл со стороны моря, и его не смогли остановить ни мои хозяева, ни городская стража. Он зарубил всех...

— Ме-ме?

— Ему было больше трёх сотен лет. Медведи — они не как мы, Барсуки. Они живут поодиночке. Он отвёз меня к отцу, где я поклонился голове Барсука, а спустя век сам стал хранить его голову. У меня же было осьмнадцать жён, множество сыновей и дочерей, а уж внуков я никогда не считал.

Валера показал пальцем на свой живот.

— А ты думаешь, легко родить богатыря? Ноготь, который в тебе, связан с духом одного из моих внуков, угоревшего при пожаре. Он хоть и был моим потомком, но богатырская кровь не смогла пробудиться в нём. Потому-то у нас и должно быть много жён и детей. Чем больше стараешься, тем надёжней. Есть, правда, и иной способ, но мне он не люб, а вы, ну не знаю, может, ещё и попробуете. В тайном селении раз в год собираются незамужние дочери на Семик. Они несколько отличаются от обычных баб, но вот уже с ними и шансов зачать настоящего богатыря будет больше.

— Мьфу?

— Сам ты — уродки! — обиделся Рожа. — Ну да. У некоторых и глаз поболее, и ртов, а у кого-то и голов, но в основном те же девки, и чувства девичьи у них те же самые.

Валера отрицательно покачал головой, как бы говоря: нет уж, спасибо, в цирк уродов я не нанимался.

— А я тебе язык тогда назад не приделаю, — пообещал злой колдун.

Валера в ответ скорчил кислую рожу.

— А чего? Ходи немым. И тогда твоё уродство будет не хуже ихнего. Что, не понравилось? Никому такое, внучек, не нравится. Отец даёт нам возможность улучшить себя. Сделать сильнее, поедая своих врагов и всякую нечисть, но за это часто расплачиваются наши потомки. Вот потому-то у них и растут хвосты, рога и всякие гадости. А нам, родителям, конечно, обидно, но что поделать. За всё в этом мире платить приходится.

Валера вздохнул и, перебравшись обратно в повозку, снова начал баловаться с планшетом.

«...Милый дедушко Фёдор Михайлович — забери ты нас отсюда к чёртовой матери. Надоело нам в этом Верхотурье, просто сил нет. Рожа этот, совсем больной на всю голову. Максимильяном себя обзывает. Врёт, будто бы ему больше ста лет. А такого, даже у нас, в прогрессивном будущем, врачи и пенсионный фонд, ни одному пенсионеру недозволяют. И ладно бы он на таблетках сидел или на капельницах, а то ведь сам ходит, сам говорит, отсюда и полное к нему недоверие. Говорит, что он из клана Выродка и что он самый главнейший Барсук. А ещё, что именно нас он дожидался в остроге по велению, ну ты понимаешь, скелета этого. А сейчас мы с ним едем на какое-то озеро, где он нам будет пришивать языки обратно, но языки не наши, а местных подьячих, что, собственно, меня и тревожит. Кабы он нам инфекцию какую не занёс в наши молодые организмы. Деню вон и так выдрис... обдрис... Не знаю, как написать правильно, но Деня поел местной еды и теперь все окрестные леса в его удобрениях, а меня этот грёбаный колдун заставил в них свой ноготь искать. До сих пор противно... За сим откланиваюсь, твой внук Валерка...»