Фёдор Михайлович положил карандаш между страниц книги, после чего закрыл её и вопросительно посмотрел на скелет Выродка.

— Как это понимать?

Всё складывалось совершенно не так, как он планировал изначально. Валера и Денис должны были сразу оказаться в святилище мёртвого бога, но очутились в совершенно другом месте, и теперь ему срочно требовались ответы. Ну или хотя бы мало-мальски приличная консультация. Он ещё едва только начал читать, понял, что тут дело нечисто, но извлекать и будить спящих было уже нельзя. Пришлось перебраться в костницу и тщательно следить, чтобы средневековые пытки их окончательно не угробили. Скелет, естественно, ему не ответил. Достоевский перевёл взгляд на саркофаги и демонстративно показал на них рукой.

— Это, мать твою, спячка? Я уже два регенератора на них извёл. Ты хоть понимаешь, как их трудно сейчас достать, старое ты чудовище? Да они чуть кровью не захлебнулись, когда им языки резали!

Выродок молчал. Фёдор Михайлович провёл по лицу ладонью, поглядел на недопитую бутылку водки, почесал нос и снова спросил:

— И что это за Рожа? Откуда он взялся? Я про такого колдуна слыхом не слыхивал. И как ты себе представляешь их путешествие без языков? Что будет дальше? Новое насилие? Руки им отрежешь, ноги, ещё чего, а? Да это пиздец какой-то. Настоящая пространственно-временная аномалия. Меня, конечно, предупреждали, но чтоб вот так... Понятно, почему тебя на запчасти разобрали... Вот за такие вот шуточки!

Он выразительно постучал пальцем по корке книги. Но привычный пафос, помноженный на многолетний опыт оперативной работы, куда-то делся, а на смену ему пришёл страх. Ведь он совершенно ничего не знал про книгу, с помощью которой намеревался наблюдать за спящими. Вернее, кое-что знал, но вот то, что все ранения, приснившиеся Валере и Денису там, в прошлом, перенесутся на их настоящие тела, — было для него неожиданностью. Неприятной такой неожиданностью, грозившей в перспективе поставить крест на всём деле. Думай, думай, старый идиот. Нужно решение. Если они сдохнут так глупо — позор ему на всю лысину.

Чтобы успокоиться, Фёдору Михайловичу пришлось допить водку. Это же надо — всего день прошёл. Меньше суток, и на тебе: оба спящих лишились своих языков. А помимо этого, на их телах появились многочисленные рубцы, свидетельствующие о истязаниях. Если бы не регенераторы, то сейчас в саркофагах лежали бы два жмурика. Большое тебе, Выродок, спасибо. Не такого приёма он ждал, когда отправлял их к папочке. Хорош папочка — добрую устроил своим детям проверку.

— Не буду я дальше читать, понял? — крикнул он. — Я лучше им защиту поставлю. Слышал про Акесо? Нет? Так скоро услышишь. Раз ты со своей стороны им вредишь, так я наоборот сделаю. Вот погоди у меня, ужо!

Он погрозил кулаком скелету, а потом сплюнул в сердцах.

— Тьфу! По ихнему уже заговорил. Во как начитался, говна всякого.

Нет, он понимал, что препирательства с мёртвым богом бессмысленны. Ну покричал немножко, посотрясал воздух, а дальше что? Чего ты этим добьёшься? Выродок тебя не услышит, он там, в прошлом, и они в прошлом, но зато известно теперь, что это за прошлое такое. Город Верхотурье. XVII век. Царствование Алексея Михайловича, Царя Тишайшего. Значит, осталось выяснить, когда там пожар был, и все сопутствующие моменты, а для этого требовалось подключиться к центральному архиву.

Ну, не то чтобы у него не было своей библиотеки в хранилище, конечно же была, но как-то грешно было не воспользоваться автоматизированной системой восьмого отдела. Этот, как его? Мейнфрейм? Такой здоровый, в Москве, под зданием МГУ спрятанный. Там любая секретная информация в лучшем виде, за две минуты. Только успевай на терминале запросы делать. Сейчас он всё узнает про Верхотурье и Рожу эту...

Однако в комнате с терминалом его ждал сюрприз. Система отказалась работать и на все запросы отвечала коротко: «Invalid».

— Кто инвалид? Я инвалид? — возмущался пьяный пенсионер. — Я тебе покажу, железяка сраная!

Ругаясь, он притащил к терминалу телефон с множеством кнопок и принялся искать на терминале подходящий разъём. Потом снял трубку и, убедившись, что устройство работает, принялся нащёлкивать номер. Услыхав короткие гудки, снова выругался и принялся набирать другой. Наконец на другой стороне кто-то соизволил взять трубку.

— Алло, дежурный? Мне нужен доступ к центральному архиву. КБ-НН-ДК-ФР № 150-04... Да мне похеру, что вы на консервации, тебе запрос по спецсвязи. Какая у меня модель?

Он скосил глаза на телефон.

— Элетап-3... Что значит, пошёл на хуй? Ты у меня сам туда сейчас сбегаешь... Распустились, сукины дети...

Он с огорчением убрал трубку от уха и прислушался к коротким гудкам.

— Так, ладно. Сейчас позвоним кому повыше.

Пальцы вновь защёлкали по многочисленным кнопкам. Фёдор Михайлович поднял трубку и зачем-то сверился с наручными часами. Ага, пошли гудки.

— У аппарата...

Голос на другой стороне трубки был заспанный.

— Михаил Юрьевич, спешу доложить вам, что стожары моментально впадают в депрессию вследствие особой чувствительности к пробиотикам... — сообщил в трубку пенсионер.

— Кто это говорит? — голос из трубки стал моментально властным и требовательным.

— Ваш бывший коллега, Достоевский, — представился пенсионер.

— Он умер. Я сейчас положу трубку, а вам рекомендую оставаться на месте, — предупредил невидимый Михаил Юрьевич.

— К сожалению, это вам придётся остаться на месте и выполнять все мои приказания, а всё потому что... Бобров не стригут под ёлочку.

На другой стороне трубки послышался шум. Кажется, там кто-то упал, а потом поднялся и снова приложил ухо к трубке.

— Фёдор Михайлович, какая радость! Спасибо за то, что разбудили.

— Пустое, Миш. Лучше скажи мне, а как так вышло, что моё хранилище не имеет допуска к центральному архиву? У вас протоколы безопасности сменились? Я, значит, хотел через дежурных вопрос решить, а меня...

— Так ведь нет уже этой системы. Три года назад как закрыли. Мейнфрейм ликвидирован, моральное устаревание, понимаете, а архивы были перекодированы и перенесены в более экономически выгодные и безопасные хранилища.

— Чего? А кто мне с дежурного номера отвечал? — не поверил пенсионер.

— Солдатики-срочники. Они как раз на центральной сидят и потихоньку разбирают там всё на цветные металлы.

— А смысл?!! — взревел Достоевский. — В систему архивов триллионы рублей были вложены!

— Так-то советских. Кто будет обслуживать релейные станции? Кто будет заниматься хранилищами в бывших республиках? Это больше никому не интересно. А на модернизацию нам США два миллиарда выделило. И замечу: не рублей, а долларов.

— Я понял. Осваиваете бабло, значит. Молодцы!

— Ну, не то чтобы, — уклончиво ответил Михаил Юрьевич. — У нас в последние годы большая текучка кадров, но смею тебя уверить, архивы сохранены, оцифрованы и спрятаны среди нашей группировки спутников на околоземной орбите. У американцев, кстати, сейчас то же самое.

— Хорошо, спрашиваю у тебя как у ответственного специалиста: как мне получить доступ к архивам?

— Нет ничего проще, — успокаивающим голосом сообщили из трубки. — Вам потребуются спутниковая тарелка, ресивер, модуль доступа и ноутбук с нашим программным обеспечением.

— Тогда записывай координаты, — приказал пенсионер. — Учти, мне это всё нужно будет сегодня к вечеру.

— На свежем воздухе решили поработать? — уточнили из трубки. — Тогда рекомендую взять дизель-генератор.

— Угу, пиши и его, — Достоевский задумчиво почесал затылок. — Чёрт, мне это ещё всё и настраивать, а я уже отвык от всех этих новомодных штучек.

— Могу добавить к грузу опытного специалиста? Надо? — любезно предложил невидимый Михаил Юрьевич.

— Добавь, — великодушно разрешил Достоевский.

Закончив с организационными мероприятиями, он любезно распрощался с Михаилом Юрьевичем и, завершив разговор, снова посмотрел на часы.

— Наверное, уже проснулся, — пробормотал он и начал набирать новый номер. В этот раз он звонил куда-то за границу.

— Здорово, Сифон, — хриплым голосом поздоровался он. — Не узнал? Богатым будешь... Или мёртвым. Ну ты уж сам выбирай. Что значит: кто это? Достоевский! Да, с того света звоню. Передаю привет от самого Сатаны, он по тебе уже соскучился. Да ты не увиливай, не уходи от разговора и не забывай, что бобров не стригут под ёлочку. А чё, всё? Испугался? Заныло сердечко чёрное? Ты не забывай, Сифон, что я в любой момент могу позорную жизнь закончить. Вот и давай поговорим не как люди. Знаешь, зачем звоню? Нет. Нет. Не угадал. Холодно. Мне нужна статуя богини. Я знаю прекрасно, что у тебя её нет, и даже знаю, где именно её нет, поэтому прошу у тебя её во временное пользование. Я знаю, что она бесценна, ага. Значит, даю за неё сто миллионов. Ну раз цены нет, значит, могу назначать любую. Да бляха-муха, это за аренду, дебил! Я тебе её потом верну. Пиши координаты. Ладно, хорошо, не хочешь по-хорошему, давай по-плохому... А, уже передумал? Вот и прекрасно. Кстати, чтобы ты потом сильно не ныл, я могу тебе поведать, кто твой выводок уничтожил. Нет, это я тебе расскажу, когда статую возвращать буду, а то вдруг ты расстроишься... А? Вот и хорошо. Хорошо, что ты нормальный вампир, с которым можно договориться, не то что этот злоебучий Калькулятор. Ага... Ха-ха. А он всё там же, в Садовске. Золото лепрекона ищет. Это ему от меня типа родового проклятия. Да не переживай на его счёт, там у меня в Поющих пещерах такой охранник сидит, Калькулятор, короче, в Садовске будет сидеть до беззубой старости...

Повесив трубку, он некоторое время молча смотрел на ставший ненужным терминал, потом вздохнул и отправился наверх, в домик над хранилищем. Там он потратил некоторое время на уборку, сложил пустые бутылки в мешок, подмёл полы и, решив, что этого достаточно, улёгся на старую кушетку.

— Не буду я её открывать, — размышлял он вслух. — Её только открой, и снова какая-нибудь хрень произойдёт, а зачем нам это надо? Ну пожар, ну без языков остались. Значит, либо сгорят, либо ещё чего. Снова их поймают и в этот раз уже точно посадят на кол.

Он поглядел на потолок и задумался. Постепенно все события, произошедшие в книге, стали выстраиваться в его голове в единую конструкцию.

— Вопрос, а как они научились скакать на лошади? Они же не умели. Та-ак... Почему Рожа назвал их своими внучками?

Тут он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну конечно! Духи-наездники. Он сделал их одержимыми! Нужно срочно идти и пролистать книгу назад, чтобы удостовериться.

Он перевёл взгляд на пустой стол.

— Только сначала возьму чего подкрепиться.

Спустя час он снова сидел за столом в пещере и безуспешно пытался найти в книге место, на котором остановился. Карандаш пропал! Закладки не было, как не было и какой-либо внятной информации о появлении безродных в городе Верхотурье.

— Твои шуточки?!! — закричал он, обращаясь к скелету Выродка. — Где про Валеру и Дениса, где? Спрятал от меня, спрятал? На первой же странице было про то, как они по чердаку лазили в тереме воеводы, а сейчас это где? Только пожар. Снова пожар. О, упала колокольня Симеона Меркушина! На второй и почему-то на десятой странице... Да на кой ляд мне знать, что там будет с этими подьячими? Где мои пацаны? Где — я тебя спрашиваю? А вот они... Побили казаков, охраняющих воз с золотом, и поехали в сторону ворот... Молодцы какие. Теперь их точно на кол посадят...

Он перелистнул вперёд, увидел пустые страницы и принялся искать дальше.

— Сраная аномалия, — бормотал он. — Откуда же мне начать читать? Рожа освободился? Смятение в Верхотурье. Попытки потушить пожар. Паника. Горит ямская слобода, монастырь, церквы, грабежи, всё не то. Ладно, начнём с Рожи...

И он медленно принялся водить пальцем по чёрным и красным вычурным письменам.

*****

...Истома визжал от страха, пытаясь спрятаться от преследовавшей его гигантской розовой змеюки, более всего напоминавшей человечий язык. Гришке повезло меньше: ругаясь с колдуном, он нечаянно навлёк на себя его гнев и теперь лежал смирненько, опутанный с ног до головы точно такой же змеёй. В панике бегая по стене острога, подьячий то и дело бросал неосторожные взгляды на тюремную избу, из которой, выбив решётку, медленно выбирался Рожа, и от того было ещё страшнее. Сначала вылезла голова и руки, потом белесая колючая шерсть, и вот уже весь колдун, встав у ног беспомощного Гришки, принялся манить Истому длинным когтистым пальцем.

— Спускайся, гнидушка. Сделай милость.

— Нет! — заверещал зайцем подьячий и прыгнул со стены, целясь в кусты малины. Было больно, но, шустро работая локтями и коленями, он выбрался из колючих зарослей и бросился наутёк. Бежать! Срочно бежать к воеводе, а там уже споро всё свалить на происки колдуна. Правильно! Это же он всех убил и запутал. И Никифора Егорыча, и Щуку Ивановича, и Ерёму, и Глузда, упокой господи его душу угоревшую, а ещё сподвиг на поджог двух безродных. Радость, что можно теперь без опаски всё свалить на другого, окрылила его, и он уже почти нисколечко не боялся. Ни того, что впереди бегали и метались в дыму горожане. Ни пожара, обуявшего весь город и грозившего выжечь всё подчистую, ни гнева воеводина, а чего теперь бояться? К речке, к речке скорей. Там его лодка, и там он без опаски переживёт эту ночь. Всё теперь будет ладненько.

И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что прибежал обратно в острог и уселся на бревно, которое ему любезно предложил Рожа. Подьячий не понимал, очумело вертел башкой, потому что буквально несколько мгновений назад видел перед собой речку и спасительный берестянник. Он людей, спасавшихся от пожара, видел, женщины кричали, ребёночек чумазый всё тятю звал. Как же так... Подвела плоть строптивая. Своими же ножками да в адову пасть.

— Ах-ха-хо... Чур меня, чур! Рожа-батюшка... — выпучив глаза, забормотал он, пытаясь вспомнить слова молитвы.

Колдун предстал пред ним голышом. Морщинистый, старый, седые длиннющие волосы, казалось, у него росли повсюду, отчего и почудилось сначала, будто бы он в шерсти. Или не почудилось? Нет, обликом колдун точно был человек, но с головы до загривка и вниз по хребту шерсть точно, как у зверя какого, и борода до пояса, а кожа словно у черепахи.

— Кому Рожа, а кому и Максимильян, — поглаживая бороду, поведал проклятый старец. — Дедушка Максимильян, значит. Самый главный из барсуков. Понимаешь, к чему я клоню, Истомушка?

— Верой и правдой! — заскулил, задирая голову к ночному небу, подьячий. Он почувствовал позади себя странное шевеление. Длинный, липкий язык всё же настиг его, опутал члены, спеленал грудь и теперь подбирался к самому горлу:

— Не погуби...

Зловредный колдун мерзко захихикал.

— Я и не собирался, гнидушка. Станете вы частью единого общего дела, а большего от вас и не требуется.

Подьячий захрипел.

— Открой, открой ротик, не стесняйся, — посоветовал ему Максимильян. — Я заберу ваши языки и отдам их внукам своим. Валерке да Дениске, а вам они уже ни к чему.

В этот момент застонал и зашевелился Гришка. Он попытался было вырваться, но путы были крепки, и он лишь матерно облаял колдуна, очевидно надеясь, что тот сгинет, не стерпев сраму. Но Рожа нисколечко не боялся брани. Вместо того чтобы препираться с Гришкой, он просто пнул его босою ногою по рёбрам, да так, что тот буквально заревел от боли.

— А ты ещё не понял? — склонился над ним злой колдун. — Мнишь себя умником да затейником, а того не ведаешь, что ты всего лишь телок на привязи. Это же я вложил в твою голову мысль найти языки, это же я надоумил тебя зарезать Ерёму, и всё для одного общего дела. А вы, бедолаги, думали, будто бы я завиварь мелкий.

Тут ему на глаза попалось ведро с водой, и колдун, словно бы разом забыв о своём деле, принялся умываться.

— Три года я стойко ждал. Терпел муки, лишения и казённую худобу, — рассказывал он. — Но теперича мой срок вышел, но не уходить же с пустыми руками? Вот для этого я и забираю себе казну Подгорецкого. Пользуясь случаем, хе-хе, ну а он пусть с этой ночи именует себя Погорецким. Заслуженно. Так что спасибо вам, подьячие, за Валерку с Дениской и за помощь вашу великую, низкий поклон. Ну, не ревите так, не стоните. Будет вам, будет от меня награда. Вместе с языками я заем вашу память, и с этой ночи вы будете словно дети малые. Сопли, слёзы, агу-ага... С покалеченных головой спросу нет, а значит, доживать будете при храме, у паперти, аки голубки божии.

Он не торопился. Делал всё обстоятельно, словно мясник на бойне. Умылся, подровнял ножом седые космы, затем притащил откуда-то рогожку, коей лошадей укрывали, и тем же ножом вырезал в ней дырку для головы. Обрядившись в неё, подпоясался пеньковой верёвкой и при этом предпочёл остаться босым. Как ни странно, он не позарился на чужую одёжу и никого из пленников раздевать и разувать не стал, вероятно не желая, чтобы по чужой одежде его соследили.

Закончив прихорашиваться, Рожа покалил нож на огне и ехидно подмигнул пленникам.

— Ну? Кто первый желает послужить общему делу?

Истома заверещал по-бабьи, увидев прямо перед собой узкое лезвие ножа, но тут же спохватился, захлопнул рот и изо всех сил стиснул зубы. Но это не помогло. Свинячий предательский язык, превратившийся в змею, сдавил горло так, что перехватило дыхание и стало невозможно дышать. Подьячий закатил глаза, захрипел, закашлялся, замолился, но никто его не услышал и не пришёл на выручку. Ни святые, ни заступники, ни крёстная сила.

— Напрасно молишься, надо было раньше, пока грешен был, а сейчас ты во власти Выродка, — ласково проговорил Рожа и ухватил подьячего за язык. — Нашему богу нельзя лгать, нельзя идти поперёк его воли, ему неважно, кто перед ним: святой или дьявольский грешник. Царь или крестьянин. Баба или мужик. Он нам всем отец и слышит каждого. Ему наплевать, соблюдаешь ты обряды или нет, от него не откупишься пудовой свечкой и не отмашешься восьмиконечным крестом. Ни молитв, ни даров не надо, одни только подвиги. Так что кончай на меня зенками своими бесстыжими хлопать и прими сей позор как достойный подвиг.

С этими словами злой колдун дёрнул подьячего за язык и ловко перерезал его под корень.

*****

Достоевский в ярости захлопнул книгу. Теперь ему было ясно, что это за рожа такая. Максимильян Костромской — вот кто это. Хранитель барсучьей головы Выродка.