Новая ложь обернулась ещё большей бедой. Воеводе с дружками и слугами с трудом удалось удержать ката от желания наложить на себя руки. Ведь он, после того как услышал дурную весть, всерьёз собирался сигануть в Туру, а чтобы уж точно из неё не вылезти, схватился за тяжеленный якорь. Воеводе верхотурскому было до слёз жалко и якорь, и ката, а потому Щуку Ивановича было приказано вязать самыми прочными верёвками и не отпускать до самого окончания прогулки. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Прочие праздные начали открыто намекать хозяину, что какое уж тут может быть питие и веселие, когда поблизости будет валяться кат в непотребном виде? И ладно бы он буянил и угрожал всем присутствующим, но рыдать и грозиться самоубийством? Это, извините, не по его должности. Кат должен быть суров, должен быть страшен, а не с соплями во всю бороду. А нельзя ли его, того? С глаз долой и на берег? Тем более вон у него и занятие теперь имеется — своего любимого подмастерья хоронить.

Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?

— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.

Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.

— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен рассказать Гришке. А уж тот размыкает его горюшко. У него и люди, если надо, для того есть охочие, только плати. Вот только прежде надобно подпоить ката.

Щука Иванович нашарил на дне пузатую бутылку, обрадованно взревел, достал её и начал зубами грызть прямо за горлышко.

— Батюшка, подавитесь же. Пожалейте себя, — с опаской в голосе принялся просить Истома, но тот не слушал. Выплюнул куски стекла в реку и принялся жадно пить, не боясь самому себе нанести увечий.

— Батюшка Щука Иванович!

— Я тридцать и пять годков — Щука Иванович! — заревел кат, убирая от себя бутылку. — Думал, ещё две зимы пройдёт и поставлю Глузда на своё место, а сам от дел удалюсь, бортничать. Я ить всю жизнь хотел, Истомка, не людишек губить, а пчёлками божими заниматися. И цену бы назначал за своё, саму низкую, во как хотел. Не для денег, не ради прибыли, а на радость, я добро делать хотел. А Глузда я по осени женить собирался, вот горе мне! Девку присмотрел ладную, дочку мельника, я уже и с батюшкой её по рукам ударил, заранее. От беды всю его семью споро отвёл, когда его сюды плетить привозили за недоимки, вместе с дитями. Ибо не положено будущему зятю свово тестя казнить.

Истома от изумления аж грести перестал. Впервые на его памяти кат по-человечески стал изъясняться, а не как обычно — по одному слову за раз.

— Я ить его в лютую годину нашёл. В селе Меркушино, там как раз оспа лютовала, вся семья околела, а я слышу — плач детский доносится и не пойму где. Открыл створку печи, а он там в тряпках пищит. Словно птенчик. Вот с тех пор я ему заместо отца. Ох, горе мне, горе! Сам поил, сам кормил, сам берёг, уроками не неволил, а теперича мне по нему домовину ладить. Глузд! Как же так? Птенчик мой, птенчик.

Истома промолчал. Всем в городе было ведомо, что Щука был вдов и своих детей у него никогда не имелось, а если верить слухам, то ни одна баба не согласилась бы лечь с ним, поскольку бог наградил его поистине великанским хером. От того и жена его, говорят, скончалась, не выдержала. А он и с девками гулящими пытался любезничать, и с крестьянками разными, да только бестолку. Боялися его бабы. А потом он корову себе завёл и как-то быстро перестал интересоваться местными девками. Ну да кто же его знает, никто в душу к палачу никогда не лез, потому как он сам кому хочешь в душу…

Кат замолчал и снова продолжил пить. Он успокоился только когда полностью опорожнил бутылку, а потом, размахнувшись, выбросил её за ненадобностью.

— Это всё безродные. С Рожей сидят, вместе и козни строют, — неожиданно зашептал он. — Я говорил, до смерти их надо было. А мне: погоди да погоди… Ну вот и дождались. Помяни моё слово, беси они лютые, а не люди. А что с бесами делают? Молчишь? А я скажу — с кожу с них сдирают! Тут-то они своё нутро и кажут, мохнатое. Верь слову. Под кожей враз видно, где кто.

— Нехорошие слова говоришь, батюшка, — покачал головой Истома.

— Не веришь? Да мы сейчас и проверим. Ты не бойся, я грехи на себя возьму, — пьяно покачиваясь пообещал кат. — Поворачивай ты, братка, к острогу, а там уже в пыточной я их доведу до ума, а ты всё запишешь.

Истоме очень не хотелось плыть с ним в острог, но он всё же послушался. А что он мог сделать? Поцелуй был волен убить его одним ударом своего тяжёлого кулака, разве попрёшь против такого бычищи. Впрочем, свою думку споить ката он не забросил и нарочно старался грести помедленнее.

— Может, в кабак зайтить, помянуть душу грешную? — как можно мягче спрашивал он у палача. Подьячий сразу обратил внимание, что его спутник после продолжительной гневной тирады вдруг успокоился, смежил веки и даже начал поклёвывать носом.

— Умм? — неразборчиво отвечал кат. Истома подумал и решил зайти с другой стороны.

— А вот языки безродных, вы с собою забрали. Вы же отдали их воеводе, ась?

— Какие языки? — Щука Иванович резко поднял голову и непонимающе уставился на Истому.

— Те, которые отрезали сёдня. Надо было их воеводе отдать.

— Ха… Да где же они…

Щука озабоченно принялся себя ощупывать и, добравшись до поясной мошны, вытряхнул оттуда искомое. Стиснув их в кулаке, он потряс перед носом подьячего.

— Верно сказал. Сё из-за них, проклятых! Сил боле нету терпеть!

И он, приподнявшись на ноги, размахнулся и бросил языки в реку. Утлое судёнышко опасно закачалось. Истома в страхе схватился руками за края лодки, а ну как перевернутся сейчас?

— Чтоб вас пиявицы и раки сожрали! — орал кат, поворачиваясь боком и грозя кулаком в сторону берега. — Чтоб мухи в вас гнёзда свили, чтоб крысы и птицы растаскали ваши кости по белу светушку. А сё вам от меня гостинец. Нате!

Подьячий нисколько не удивился тому, что пьяный кат вздумал помочиться в реку, но когда он увидел его длиннющий уд, то испытал некое новое чувство, этакую смесь стыда и искренней зависти. Ясно теперь, почему от Щукиной любви бабы дохнут. Раньше-то только слышал, а теперь и воочию. И тут до него дошло, что, возможно, это тот самый момент. Лучше не придумаешь.

Кат увлечённо справлял нужду в реку, медленно поворачиваясь то туда, то сюда, и совершенно не ожидал, что его могут толкнуть в спину. Однако же толкнули, и он сам не понял, как очутился в воде.

Истома же, совершив паскудное дело, тут же начал выворачивать весло из уключины, и когда над поверхностью появилась мокрая голова ката, он с удовольствием приложился по ней своим оружием.

— Сука! — взревел палач, но убийца его не собирался останавливаться на достигнутом и сызнова хлопнул его по голове веслом. Барахтавшийся в воде Поцелуй подавился последними словами и скрылся из виду, только круги пошли в разные стороны.

Истома, замерев, ждал, прислушивался. А ну как Щука Иванович воздуха в грудь набрал и под водой плавает? Значит, вынырнет где-то рядом? Он прождал долго, а чтобы уж точно быть уверенным, считал про себя до пятисот, но утопленник так и не объявился.

— Что же я скажу, коли меня про него спросят? Сом поманил, сом… Нет, не поверят. А если батюшка сам спрыгнул и вплавь до берега? Нельзя, за те слова меня точно в батоги да на каторгу… — задумчиво прошептал он и протестующе помотал головой. — Нет уж: скажу лучше, что до пристани его доставил, а там распрощались мы. Так верней будет.

Дальнейший путь до острога он проделал, обдумывая будущую смерть Глузда. Как бы дальше не сложилось, а живым подмастерью быть более никак нельзя. Чего бы такого наобещать Гришке за такую работу? И тут его осенило. Воеводская секретная казна! Точно. Знать бы, кому её завтра отправят, да ещё с такой сильной охраной. И что там в казне-то? Серебро, рухлядь, дорогие каменья? А может, и всё вместе. Ну точно. Надо всё рассказать разбойнику.

Гришка поджидал его в условленном месте. Без опаски воткнул факел в колодезный сруб, да так и ждал, только одёжа у него была вся в крови. Истома поглядел на ворота, потом на него и с опаской спросил:

— Случилось чего?

— Да пустое. Ерёму пришлось зарезати, — признался Гришка. — Он, шельмец, тута к ночи остался и единственный отказался пить.

— Чего пить? — не понял его Истома.

— Да брагу же, дурачина! В которую я сонное зелье подмешал. Мне её Рожа сотворил, — разбойный подьячий кивнул в сторону ворот. — Наших-то я всех уложил. Будут дрыхнуть как дети, а этот, видите ли, в рот не берёт. Ну я его ножичком и пощекотал. А чего ты вылупился? Мы же безродным бежать помогаем, вот я на них убийство подмастерья-то и спишу.

— Умно, — похвалил его задумку Истома и, немного поразмыслив, предложил: — А может, они тогда и дядюшку моего убили? Его и Щуку Ивановича? А ещё и Глузда бы для верности?

— Пошто им? — удивился Гришка и внимательно всмотрелся в лицо дружка. — Та-ак, а ну-ка рассказывай.

Истома выложил как на духу, как утопил собственного дядю в колодце, а потом и ката пришлось веслом. Что теперь делать-то, а?

— Балбес! Ну зачем ты полез на воеводин дощаник! Теперь не выпутаемся! — в сердцах закричал на него Носатый.

— А как иначе, Гришенька? Языки-то у меня. Привёз языки-то, — захныкал, силясь защититься, Истома.

— И теперича воевода нас языков лишит, а ещё ноздрей, ушей и тавром пометит! Ты об этом подумал?

— Так безродные…

— Тьфу на тебя, мироедина! — выругался Гришка и сурово приказал:

— А ну пошли!

Истома семенил за ним следом и на ходу пытался оправдываться.

— Гриш, я же для дела. Языки взял, в тряпице завёрнутые лежат. А ещё узнал про казну воеводы-батюшки. По секрету удалось выведать. Большую казну повезут завтра казаки с его двора, да только куда — мне неведомо. Знаю только, что каким-то жидовинам.

Разбойный подьячий остановился и, оглянувшись, недоверчиво произнёс:

— Врёшь!

— Он с Дурло это обсуждал. Меня увидели и хотели убить, и потому я про Глузда-то и ляпнул, — вытирая слёзы, сообщил Истома.

Гришка подумал, почесал затылок и махнул рукой.

— Ладно, подумаем. Не отставай, тетеря.

Пашков обрадовался. Кажется, Гришке пришлись по нраву слова о большой казне. Может, у него и людишки охочие до богатств сыщутся? Всё же он всех шишей по округе знает, а некоторых сам же и покрывал.

У входа он едва не запнулся о чьё-то тело. Охнул и присмотрелся. Ба! Да это же стрелец на посту лежит. Спит, главное, а пост не бросил и бердыш, словно бабу, обнял любимую.

Чуть далее, у столбов, спали ещё двое, а остальные нашлись у самой тюрьмы. Сердобольный Гришка их рядышком положил, а для острастки и чтобы со стороны никто не подумал лиха, позажигал во дворе и на стенах факелы. Посмотрит кто издали на острог — огни горят, значитца, стража бдит. Вон в городе ни огонёчка, темно, хоть глаза коли, потому как из-за сухости все боятся пожара.

— Светло здесь уж лишку, — попенял он дружку. — А где Ерёма?

— В колодчике, у которого мы сговаривались, — не оборачиваясь, отвечал Гришка и, подойдя к решётке, опустился на корточки и позвал: — Эй, у нас всё приготовлено. Эй, Рож…

Возле прутьев снова появились белесые руки.

— Ведомо. Мне всё ведомо, Гришенька. Внучки собраны и готовы удариться в бега.

— Сейчас я открою им дверь и выведу на свежий воздух. Потом буду сбивать с них колодки. Я и молоток для того принёс, — предупредил подьячий.

Рожа захихикал, и, как показалось Истоме, его смех был весьма издевательским.

— Не надобно, Гришенька, не труди ручки свои холёные. Ты только дверцу открой.

Гришка кивнул и пошёл было открывать дубовые двери, закрытые снаружи на щеколду, но Истома ухватил его за рукав.

— Погоди, — зашептал он, поглядывая одним глазом на решётку, за которой таился страшный колдун. — А ну как ты и его выпустишь?

Разбойный подьячий хмыкнул и презрительно дёрнул плечом, заставив Истому отпустить одежду.

— Ему не выйти своими силами, разве ты не знал? А ведь я был о тебе лучшего мнения. Эх, Истома, Истома.

Он сокрушённо покачал головой и занялся дверьми, а несчастный Пашков отступил назад на освещённое место. Тут было как-то спокойнее. Он слышал как в темноте пыхтел Гришка, вот уже с тяжёлым стуком упала щеколда и заскрипели заржавевшие петли дверей.

— Он правду сказывает, — прошипел из своего узилища злодейский колдун. — Колокольню на торговой площади в один день ставили с моим заговором, и пока так колокольня стоит, мне не выйтить.

— К-колокольня? — заикаясь, переспросил Истома.

— Она самая. Симеона Меркушина колокольня. Вижу я, как назовут его в будущем святым и покровителем здешних мест, но покуда я здесь, этого никогда не случится. Хе-хе.

— Да что с тобой болтать, пакость нечистая, — сплюнул в сердцах подьячий.

— Хе-хе-хе. Куда уж мне, гнидушка, до тебя. Я ить дядюшку свово не топил, Щуку Иваныча веслом не глаживал, на Акульку слюни не распускал. И языками свинячьими товарищей не обманывал.

Истома аж зубами застучал от страха.

— Не погуби, — шёпотом взмолился он.

— Не погублю, — точно таким же шёпотом откликнулся Рожа. — Тока свинячи языки мне отдай. Проку вам от них никакого, зато при проверке ложь ваша мигом всплывёт. А тебе нонче о другом надо думать, смекаешь? Как Глузда умертвить. А ну как Гришка откажется, а у меня зелье есть подходяще. Окропишь им углы избы, где лекарь живёт, и к утру там живых боле не будет.

Истома, как услышал, сразу же в суму залез и на карачках быстрей к решётке.

— Держи, батюшка, — протянул он маленький узелок. — Только дай своё зелье, сделай такую милость.

Белесая лапа утащила узелок в темноту.

— А зелье? — обречённым голосом спросил Истома.

— Успеется. Чу! Не слышишь? Внучки мои на свободу вышли.

Истома отскочил в сторону и тревожно вгляделся в ночную тьму. Там отчётливо виднелись три фигуры. Они шли молча и, дойдя до места, освещённого факелами, остановились. Вперёд вышел только задумчивый Гришка.

— Водицы бы им и одёжи, — заботливым голосом попросил Рожа.

— Да они доедут ли в таком виде? На них же живого места нет, — проворчал разбойный, но просьбу выполнил. Вода в вёдрах и одёжа были у него заготовлены заранее. Истома смотрел, как безродные умываются в темноте, и недоумевал, что же они не выходят.

— Не хотят, — объяснил Гришка. — Свет глаза режет, а оне к темноте привыкли.

Потом Рожа попросил разуть стрельцов. И это пришлось делать самим подьячим, после чего сапоги забрали безродные и принялись их примерять.

— Вот теперича их на коней ладьте и в путь-дорогу, — сказал Рожа, когда его сокамерники закончили наряжаться.

Истома тотчас сорвал с плеча суму и с поклоном подал, как ему показалось, Валерке, и тот молча повесил её на себя. Подъячему показалось, что у безродного было что-то не так с глазами, словно огнём бесовским блеснули, но он предпочёл не расспрашивать и сам себя убедил, что сие мерцание из-за факелов.

— Будем с нетерпением ждать вестей, — заискивающе кланяясь, сообщил он бывшим невольникам.

— Не сомневайтесь. Добрые вести скоро будут, — прошелестел Рожа с намёком в голосе.

Гришка тем временем привёл осёдланных лошадей.

— С собой положил им еды на два дня и фураж. Большего, извините, нету.

— И того достаточно, Гришенька. Стрелецкий приказ уже почитай что твой, — весело отвечал Рожа.

— Твоими бы устами… — проворчал Гришка поглядывая в его сторону, — а из-за одного душегуба нам теперича в бега подаваться.

Он перевёл свой взгляд на Истому и тот поёжился. Взгляд Гришки не сулил ему ничего хорошего. С намёком смотрел разбойник, эх кабы он всё дело на себя бы не перевёл. А ну как действительно, рука на друга подымится?

— Да может, и не придётся, Гришенька. Вы обождите тут, постойте, я вам всё обскажу, как дальше вам быть, — сальным голосом предложил злой колдун.

Подьячие переглянулись и послушались. До утра ещё далеко, а если чего, то у Истомы тут была поблизости лодка. Схорониться успеют, а там пока розыск да дело, глядишь, и власть сменится. Они проводили безродных и вернулись к тюрьме.

— Сказывай, чего собирался, — потребовал у колдуна Гришка.

— Истома погубил дядюшку и ката, а ты — катова подмастерья, — рассказал Рожа. — Всех троих запишите на Валерку с Дениской, вот и весь сказ. А вот казна воеводы намного слаще. Вестимо мне, что в том возу три пуда золота, два пуда серебра да каменья в сундучке с долговыми расписками. Спрячут сей воз казаки в укромном месте, а уж опосля приедут туда купцы-жидовины и по чуть-чуть забирать будут.

Подьячие переглянулись и разом сглотнули жадную слюну. Теперь они и думать забыли о всякой опасности.

— И как их состеречь? — с придыханием в голосе спросил Гришка. — Как забрать казну воеводы?

Рожа вновь издевательски захихикал.

— А мне в том какая нужда? — спросил он. — Станете вы первыми людьми в городе и позабудете про меня, грешного.

— И чего же ты, ирод, хочешь? — настороженно спросил Истома.

— Как и все, кто рабы и невольники. Свободы хочу, — скромно отвечал злой колдун.

— Да как же те дать свободу-то? — недоумевал Гришка. — Не мы тебя здесь заперли, не мы заговаривали, а попов ни за какие деньги не сговорить.

— То не ваша забота, — уклончиво отвечал колдун. — Вы мне туточки клятву дайте, что поможите мне обрести свободу и не будете мне противиться.

Подьячие переглянулись, они понимали, что Рожа предлагал им отвернуться от всего божьего и самим пасть в лапы нечистой силы.

— Нет, — прошептал Истома.

— Нет, — поддержал его Гришка. — Не станем мы таку клятву творить.

— Ну и как хотите, — хихикнул Рожа. — Завтре же вас сдам стрельцам, когда меня спросят, куда подевались безродные, а окромя того расскажу всякое про то, где дьяк упокоился, где кат раков кормит, а ещё поведаю, где вы схорониться от погони задумаете. Мне-тось от власти кака печаль? Сменится воевода, а для меня всё без разницы, это вот вам поберечься бы надо.

Истома горестно завыл и от той тоски принялся рвать на себе волосья. Только сейчас до него дошло, какую власть над ним имеет зловредный колдун, а вот Гришка не растерялся, ощерился.

— Да я тебя, нехристь, в огне спалю, и дело с концом.

— Ой ли? Не выйдет, Гришенька, ибо защищено сие узилище знаком неопалимой купины. Сам Подгорецкий постарался, иначе горел бы я ещё в перву ночь. Но ты попробуй, попробуй. Вот ежели бы у тя угольки Огневушкины были, тогда друго дело.

— Где же я тебе такой смрад возьму? — фыркнул Гришка, но несколько успокоился. — Значит, клятвы от нас хочешь?

Как оказалось, колдуну было нужно не только это. Ещё он затребовал с подьячих по капле крови, и поскольку Истома забоялся себе вредить, пришлось Гришке резать пальцы сначала себе, а потом и ему. Кровью смочили тряпицы и отдали Роже, после чего тот велел Истоме прогуляться на стену и посмотреть оттуда на окрестности.

— Теперича всё ладно будет, — хихикая обещал колдун. — Кровь вашу заговорю на казну воеводину, и вы всегда будете ведать, где она, а как зароют её казаки, тут же и заберёте.

Гришке сии слова очень понравились.

— А на кой мне тогда Истома, — пробормотал он вслух. — С такими-то деньжищами мне везде ладно будет. Убить его, что ли? Удавить да к Ерёме в колодчик?

— Нельзя, он же дружок твой, — захихикал Рожа.

— Слишком уж он трусливый. А ну как проболтается?

— Не проболтается, батюшка, верь слову. Будет молчать как рыба, — пообещал злодейский колдун.

— Хм, — недоверчиво пробормотал разбойный подьячий, и тут вдруг со стены заголосил Истома не своим голосом:

— Пожар! Пожар! Горим! Весь город в огне! Пожар!