Хоть и провозился до самого вечера, а всё же суму для безродных Истома справил как следует. Все самые опасные документы, как есть, предоставил и со всей прилежностью в ткань непромокаемую завернул, а уже только потом в котомку. А как закончил дела, так и призадумался. Языков-то, родимых, нет. Не вышло их добыть у Щуки Иваныча. В пытошной их не оказалось, а когда он полюбопытствовал про них у Ерёмы, то выяснил, что кат их самолично забрал и повёз к воеводе хвастаться. Несчастный подьячий разминулся с ним буквально на минуту, и во, поди же ты, какая оказия. А может, и не надобно Гришке языков этих? Может, и свиные ему сойдут? Подрезать, скажем, их ножичком? Обкорнать, вот и похоже будет?

Щука Иванович очень уж торопился. Ерёме прямо в пыточной палец огнём прижёг, а других покалеченных повёз прямо к иноземному лекарю, который числился в Верхотурье за аптекарским приказом. А тот и врачевал, и конечности резал, и порошки смешивал. Один за всех, вроде Гришки. Хороший мужик — Олаф Эриксон. Дочка у него ещё, симпатичная, подрастает. Сонькой звать. Если бы не рыжие волосы, то золото, а не девка, да только всем ведомо: рыжим да красным — веры нет. И вообще слухи ходят, будто бы они бездушники.

Но как бы то не было, а бросился тогда подьячий вдогон и улицами да огородами к избе аптекарской прибежал с быстротою неимоверной, да только снова впустую. Не пустили его помогалы лекарские, даже во двор, и то заглядывать запретили. У них, де, кузнец с катовым подмастерьем, а и кроме того трое с золотухой, так что если чего болит — приходи завтра, а сейчас лекарь обедает. Пришлось подловить дочку лекаря Соньку Эриксон, та как раз из избы с корзинкой куда-то вышла, и наобещать ей петушков сладких, а уж от неё вызнал Истома, что кат оставил больных у её батюшки, а сам сел на возок и поехал в сторону Туры, к воеводской пристани.

Эх, хороша девчушка. Всё ему рассказала, всё поведала: и что в доме у батюшки больные лежат вовсе не с золотухой, а с мужицкой сопливицей, но поскольку они сыновья купца Митрофанова и опасаются гнева своего батюшки за то, что любились втроём с одной гулящей девкой Настасьицей, то во избежание публичного сраму велено говорить, что у них другая болезь. А эту Настасьицу все в Верхотурье знают, потому как она самая дешёвая и доступная. И что кузнецу кто-то так ударил по яйцам, что теперь они стали здоровенные, как у быка, и синие — она сама видела. А вот с подмастерьем совсем беда. Расчесал он себе лицо и ясные очи, и теперь лежит, стонет, да кровавою слезой умывается. Ну, хотя, может, и отлежится, бог милостив.

Дал ей за рассказ Истома полушку, а сладости пообещал на другой день принести, распрощался по-доброму да и побежал к реке, а там… Пресвятая Богородица! Хлеще, чем в ярмарочный день. Все на реку вылезли, и глазами не пересчитать, народу тьма-тьмущая. От знати до самых последних бедняков спасу нет. К берегу не подойти. Визги, хохот, детвора купается, молодёжь, а те, кто побогаче да похитрее, целые шатры разбили прямо на мелководье, кому за деньги, а кому и за свечи церковные. Да-да, там и священники были, и даже, не иначе как чудо господнее, все монашки во главе с игуменьей. Цельный берег шатрами заняли и от жары у воды спасаются, а вокруг них разносчики да офени словно слепни жадные. Жу-жу-жу. Жу-жу-жу. Кому сбитню, кому кваса, а кому и молока свеженького, а у кого холоднее — у того, значит, и чаще берут. Тут же, чуть подальше, в лапту место заняли, а ещё дальше молодёжь хороводы водит, ну а самые богатые на середину реки забрались. Плавают на лодках да на плотах в самой что ни на есть прохладе. Аж завидно.

Пометался подьячий среди толпы на пристани, поискал и кое-как выглядел возок Щуки Иваныча, да только было уже поздно. Отбыл кат к воеводе, с охотой доложили ему лодочники, а сами, Сидор Михайлович, ещё в обедню велели снарядить свой дощаник и вниз по реке ушли.

— Уплыли? — обречённо переспросил Истома, но лодочники тут же ему ответили, что плавает только говно в проруби, а речные суда — ходють. Стало быть, они и ушли.

Осознав, что его затея не удалась, подьячий понурился и решил более не искушать судьбу. Да и зачем эти языки нужны, если вдуматься? Блажь Гришкина, не иначе. И потому он отправился к знакомому мяснику, где на последние деньги прикупил несколько штук звериных, а именно: свиные, коровьи и несколько птичьих, чтобы опосля выбрать из них наиболее похожие на человечьи.

После покупок он вернулся в приказ, где, конечно же, никого не было, и сидел там до тех пор, пока не стало смеркаться. К этому времени у него было уже всё готово: сума собрана, а два свиных языка завёрнуты в подходящую тряпицу. Свиней только вчера забили, и потому выглядели звериные части совершенно натурально, вот он и не особенно беспокоился. Обманул дружка своего? А ну и что? Если будет потом допытываться, скажет, что выпросил у Щуки Иваныча, а уж тот такие отдал. Да и не будет про то расспросов. Хитрость верная.

Только он собрался идти в острог, как с улицы послышались шум и крики. Истома насторожился. По голосам вроде пьяные? Хорошо если дворня, а ну как тати какие?

Прижимая суму к груди, он осторожно высунул нос за дверь и увидел своего дядюшку, которого волокли под руки двое казаков.

— Тута меня… Возле терема бросьте… На улице буду ночевать! — орал дьяк.

Истома аж глаза выпучил от удивления. Глава приказа, всеми уважаемый Никифор Егорыч, безобразно нализался до положения риз.

— Весёлый какой, строка приказная, — смеялись казаки. — Батюшка воевода сказал положить тебя в избе.

— Не хочу! Перин и подушек мне… Выпьем ещё, робяты? А? У меня мёд хмельной есть… Цельная бочка. Щас покажу, где стоит, — вырывался пьяный дьяк и, тут заметив племянника, заорал на весь двор:

— Истомка! Истомка, мать твою за ногу, а ну подь сюды!

Подьячий горестно закатил глаза. Этого ему ещё не хватало. Чего это дядюшка сюда припёрся? Чего домой не пошёл? А казаки обрадовались и тут же свалили на него заботу о хвором дьяке.

— Да я же не справлюсь, — хныкал несчастный родственник. — Помогите его хотя бы в избу…

— Нам более недосуг, — отмахивались те. — Твой дядюшка, вот ты его и обиходь, а мы ещё даже чарочки за весь день не пригубили.

Но едва они удалились, как дядюшка, почуяв свободу, начал бегать по двору и орать, угрожая всем пытками да расправами. Он бесился, топал ногами, плевался во все стороны и требовал привести к нему девок гулящих. «Истомка — сходи. У них кольца в зубах, а ты выбирай ту, что с бирюзой, я тебе потом за неё заплачу. А скажешь жене моей — запорю, сучий потрох!»

Чтобы он отвязался, племяннику пришлось согласиться на блуд. Разумеется, выполнять поручение он и не собирался, а Никифор Егорыч, как услышал, дико обрадовался и, ухватив племянника за плечо, потянул к себе и зашептал ему на ухо.

— Ты это… Слышь-ты? Через город не иди, а опосля ворот поворотись вправо и топай в сторону берега, там, где дубовая роща, смекаешь? Там по тропинке прямо и опосля налево… Там дуб стоит, который в прошлом году молнией рассекло. Увидишь обрыв. Внизу будут лодки. На такой случай… всегда держу. Возьмёшь берестянку и по реке на другую сторону в ямскую слободу… Ляльки все крутятся на пятаке, в той стороне, где бани… Та, что с бирюзой, в красном сарафане гуляет. Её и веди…

«Ага, сейчас. Этой обузы мне ещё не хватало. Лучше я на ней в сторону острога поплыву, сберегу время», — ухмыляясь, подумал подьячий. И тут дядюшка, заметив его ухмылку, повёл себя уже совершенно неподобающим образом.

— Глумиться вздумал, щенок? А ну, дай-кось сюды котомку. Отдам, когда приведёшь кого велено!

Истома и крякнуть не успел, как сума оказалась в руках у дядюшки.

— Что там у тебя, воруешь? Кругом одни тати и ворьё разбойное… Никому веры нет! Завтра же тебя прикажу кату отдать, за воровство, змея подколодная, — покачиваясь из стороны в сторону, бубнил Никифор Егорыч, но пряжка на суме не поддавалась.

У Истомы волосы на голове зашевелились от страха. Ещё немного — и доберётся дядюшка до бумаг, и тогда пощады не жди. Никифор Егорыч и во хмелю разберёт, что там к чему и для кого писано.

Он ошалело посмотрел по сторонам. Никого. Ни от кого помощи и поддержки, даже сторожа у ворот и те ушли спать куда-то. Так что же делать? Бежать? А куда? Всё его богатство, всё его будущее тут, в суме, спрятано. Господи, как же пить хочется… Всё бы сейчас отдал за глоток холодной воды.

— Пить, — прошептал он пересохшими от страха губами.

— Ась? Ты ещё здесь, разбойник? — поворотился к нему Никифор Егорыч.

— Не желаете ли водички испить, дядюшка? А за девками я сейчас быстро сбегаю, мне бы только попить из колодчика, — жалобным голосом попросил подьячий.

— Так вон он, колодец. Иди, пей. Только быстро, — нехотя разрешил тот и махнул рукой, указывая направление.

— Помогите же мне, Христа ради. Вы же знаете, что я от природы слабый да малахольный. А вы вон какой сильный. Я вами всю жизнь восхищаюсь. И всем говорю: дядюшка мой — богатырь.

— Да, чума тебя раздери! Пошли! — рыкнул дьяк, явно польщённый таким сравнением. Суму он, будто куражась, отбросил в сторону и вальяжно зашагал к колодцу, а обрадованный таким поворотом дела племянник засеменил следом. Возле сруба дьяк, поплевав на ладони, встал к вороту, Истома сбросил ведро вниз, и глава приказа начал, покряхтывая, крутить ручку.

— Я ить, ежели и караю тебя, то любя, — высказывал он племянничку. — Другой бы давно тебя в конюхи али со стрельцами в поход отправил, а там, сам знаешь, писарей не берегут… Ну гуляю иногда, шастаю мимо своего дома, а кто не шастает? Ты скажи, а? Жинка моя как третьего сына схоронили, так меня до тела не допускает, разлюбила, а подарки в дом неси да неси, а на кой ляд они этой квелой старухе? Вот я и иногда позволяю себе… А ты лыбишься! Вот женю тебя, сукиного сына, на самой сварливой бабе, вот тогда и поймёшь, каково это в горе жить. А я, Истомушка, каждую ночку горюю, когда к ней в постелю-то спать ложусь. Знаешь, что с бабой лежишь, а кажется, будто с осетром… И ноги у ней холодные! Будто к рыбине прижимаешься… Да где тебе, не понять мою скуку… Вот женю тебя я ужо… Будешь знать…

«Нет, не уйти мне от него так просто», — тосковал подьячий. Вся судьба сейчас моя тут решается. Казаки привели его сюда и передали мне на руки. Они свидетели. Дядя погнал меня гулящих искать. А значит, в приказе он сейчас как есть один и более никого нету. А что, если… Ну да. Почему бы и нет.

Он огляделся и увидел поблизости несколько тяжёлых и гладких камней. Кто-то из дворни притащил, а потом позабыли их между делом. Ведро тем временем поднялось на самый верх, и он, суетясь, схватился за него обеими руками. Дядюшка отпустил ворот.

— Ой!

Ведро с грохотом полетело вниз. Истома перегнулся через край и в самый последний момент перехватил верёвку.

— Дядюшка, помогите! Оно застряло!

— Тьфу! Бестолочь! — выругался дьяк и тоже повис животом на верхнем бревне. — Да где? Где застряло?

— Да вон там, подержите верёвку. Я сейчас багор принесу, и вместе расковыряем.

Не замечая подвоха, дьяк ухватился за верёвку покрепче, а Истома, наоборот, отпустил и, обойдя его, подхватил за ноги и сбросил в колодец.

— А-а-а!!! — завопил Никифор Егорыч, но было уже поздно. Шустрый племянник всё рассчитал как следует, и едва из колодца донёсся всплеск, как он уже нагнулся за камнем. Бог бережёт дураков и пьяных — сё верно, но от камня по голове он уберечь не сумеет. Для верности Истома сбросил в колодец четыре камня по очереди, а затем некоторое время стоял, прислушиваясь — не будет ли там внизу какого шума? Но так ничего и не услышал. Его любимый дядюшка благополучно упокоился на дне колодца.

«Тварь ли я дрожащая или право имею? — зачем-то подумалось ему. — А даже если и тварь, то уж всяко получше дядюшки. Тот-то бы меня точно не пожалел, прочитай он бумаги».

Решив более не ждать и не задерживаться, Истома подхватил драгоценную котомку и побежал в сторону дубовой рощи. Лодка отыскалась в зарослях пожелтевшего рогоза, и он было собрался плыть, но тут увидал поблизости воеводин дощаник и несколько призадумался. Воевода-батюшка развлечение для себя устроил, возле реки совсем стемнело, а у него вон как музыку играют, корабль праздничными фонарями увешан, смех, крики, аж завидно.

«А почему бы не воспользоваться случаем и не добыть настоящие языки?»

После недавнего смертоубийства собственного дядюшки на него напала необычайно странная храбрость. А чего он теряет? Скажет, что, мол, дядюшка послал. Заодно и подозрения от себя отведёт всякие.

Последняя мысль пришлась ему по душе, и, столкнув берестянку в воду, он начал грести в сторону речного судна. У кормы он притормозил, не понимая, как ему лучше привлечь к себе внимание. Борта были слишком высокими, а из-за шума наверху подавать голос было немного боязно. Начнёшь кричать, а там воевода с друзьями на тебя сразу обидятся. А они ещё, поди, и всё выпимши. Стрельнут разок для острастки, и никакого спросу не жди. Кто может с воеводы спросить? Он тут и царь, и бог, а потому совершенно безгрешен во всех делах и поступках.

Тут рядом с ним что-то полилось прямо в реку, зажурчало тонкой струйкой, забрызгало. Нешто тоже вода? А почему же тогда вином от неё попахивает?

Истома обнюхал руки, поднял голову вверх и увидел оправлявшего портки казачьего сотника, а рядом с ним был сам батюшка Подгорецкий. В руках у воеводы была новомодная подзорная труба для обозрения окрестностей. Он приложил её к глазу и, любуясь, медленно повёл головой.

— Отряд собран, батюшка. Завтре получим заряды, фураж и к обедне, думаю, что поедем, — пьяным голосом говорил Дурло.

— Добро, — милостиво отвечал воевода. — Промысел промыслом, а казну мою требуется спрятать накрепко.

— Не извольте сумлеваться… Э-э, а ежели они вас обманут? Они же не купцы, оне же ростовщики жидовские. Как бы чего не вышло, — неожиданно засомневался сотник.

— Твоё дело саблей махать. Ничего-то ты в торговых делах не понимаешь. Мы же у них не только долговые грамоты берём, но и родню ихнюю держим в заложниках. Они напишут бумаги с обязательствами выплаты в течение дюжины лет с накопившимися процентами, а за то время мои денежки перетекут через весь мир, туда, где крутятся самые большие деньги. Смекаешь? А я к тому времени уже в Москве появлюсь, а там глядишь, наладят меня послом в Копенгаген, ну или на худой конец в Дрезден. Ну а там, куда мне без верного слуги? Так что готовься, учи языки, Дурло. Будешь тамошних фрейлин собственной мошной охмурять.

— Батюшка родной! Да я за ради вас хоть в огонь, хоть в воду, только прикажите! — загорланил обрадованный сотник и, не сдержав чувств, смачно харкнул. Он целился в реку, но попало почему-то в притаившегося внизу Истому. И, не иначе бесовские проделки, угодило ему прямо в лицо.

— Ай! Прости господи, гадость какая!

Воевода и сотник разом побледнели, переглянулись и посмотрели вниз в поисках источника голоса. Ещё через пару секунд они узнали подьячего и пришли в яростное негодование.

— Подслушивал! Этот писарёнок состерёг нас! — басом взревел Дурло и принялся озираться в поисках подходящего оружия. — Я его сейчас, мигом. А ну замри на месте, крыса приказная!

— Воевода-батюшка, не погуби, я к вам со срочной вестью! Меня дядюшка послал! — завизжал перепуганный Истома.

— Какой ещё дядюшка? Я тебя, гнида, на каторге сгною! — в гневе погрозил ему кулаком Подгорецкий.

— Велено передать от Никифора Егорыча, что катов подмастерье Глузд давеча преставился в аптекарском приказе у лекаря Олафа Эриксона. Дядюшка послал меня, дабы Щука Иванович на его счёт распорядился, я не виноват, меня послали скорбную весть сообщить. А в приказе никого нет. Все от жары на реке попрятались. Я один за всех службу несу. Так что же, убивайте меня теперь, убивайте. Я, вот он, ваш самый верный слуга!

На Истому со страху накатило такое зло, что он принялся орать первое, что ему взбрело в голову. А поди докажи сейчас, что он врёт? Никто не докажет.

Дурло, не обращая внимания на крики подьячего, уже где-то раздобыл пистоль и только-только направил дуло на вонючего соглядатая, но тут, в самый последний момент, его остановила крепкая рука воеводы.

— Эх, дурные вести ты принёс нам, писарёнок. Совсем дурные, — нахмурившись, проговорил Подгорецкий и, склонив голову к сотнику, тихо добавил:

— А ты думай, прежде чем в кого-то стрелять. Сходи лучше, позови Щуку Ивановича.

Сотник всё понял, убрал оружие и, почесав лохматую макушку, спросил:

— Может, прежде чарку Поцелую налить, батюшка? А то как услышит — загорюет небось.

— А ты бы налил из-за какого-то подмастерья?

— Конечно, ведь он ему был как сын.

— Добро! — хлопнул его по плечу Подгорецкий. — Поднеси ему чарку и только после этого веди сюда. А писарёнок пусть ему сам расскажет.