Спустя час, а может, чуть-чуть и пораньше, будучи в не себя, Истома первым вывалился из душной, пышущей жаром пыточной и, свесившись через перила, принялся извергать нечистоты. От пережитого ужаса, от жары, от страшных криков безродных, коим с большим трудом вырвали языки, при участии не только подьячих, но шестерых стрельцов с кузнецом в придачу, у него так скрутило живот, что казалось, сейчас все печёнки его выйдут наружу.

— Кхе-Кха! — жаловался он сырой земле на нелёгкую свою судьбинушку.

Выглянувший следом Гришка Носатый сочувственно похлопал его по плечу.

— Что же это ты, Истомушка, как растревожился, — попенял он ему ради шутки, — али на казнях не присутствовал никогда?

— Щи... Кхе... Тьфу! Щи кислые утрось ел, батюшка, видно, не по ладу пришлись, от того-то у меня живот и скрутило, — вытирая рот рукавом, слабым голосом отвечал подьячий.

— Хе. А я уж, грешным делом, подумал, ты испужался, когда увидел, как безродный Дениска палец катову подмастерью отгрыз, — понимающе усмехнулся Гришка. Истома вспомнил и застонал, ибо в животе сызнова забурлило.

Да, всё так. Когда привели безродных пытать да казнить, они вели себя на редкость смирно, отчего ихние сторожа-стрельцы расслабились и утратили бдительность. А чего нет? Безродные-то в колодках, а из избы им никуда не сбежать. Начали их ладить на поганые стулья, а штука это очень удобная, личное изобретение кузнеца Ганса, тут-то они и взбрыкнули. И ведь вроде на поганых стульях не разгуляешься, они придуманы таким хитрым образом, что посаженого в них замыкают вместе с колодками и только сверху потом, на голову, накидывают железную клеть с винтом, дабы челюсти разомкнуть и кату работу свою было делать приятственней, но ноги-то, про ноги они забыли, а те как давай лягаться. Ой, что было!

Первым прилетело ни в чём не повинному кузнецу и прямо промеж ног, в самое стегно угодили, а следом одному из стрельцов, Оське, кажется. Но тому повезло поболее, он нагнулся застегнуть ремнями ноги паскудному Валерке, и тот подло прицелился ему в подбородок. Несчастный Оська покатился по полу и больно ударился о стол с пыточной снастью, а кузнец завыл бедный, заплакал, и кат, ругаясь на чём свет стоит, лично напустился на безродных вместе с Глуздом и Ерёмой. И вот когда Ерёма уже сунул свои грязные лапы к харе Дениски безродного, тот возьми и за палец-то его и хряп. Только кровь брызнула, а Ерёма завизжал по-бабьи, начал вырывать руку, а куда уж там, руку-то он вернул, а только одного пальца на ней уже не было.

Разбойный подьячий глянул за дверь и заботливо подвинул Истому в бок.

— Сейчас их поведут, только Глузду рыло промоют, — прошептал он. — Да двинься ты, двинься, а то дверью зашибут ненароком.

— Ась? — непонимающе глянул на него Истома. — А рази он жив?

— Да жив, — успокоил его разбойный подьячий. — Валерка ему в очи толчёным стеклом харкнул. Метил, конечно, в Поцелуя, это я видел точно, но промахнулся, и тот напрасно про колдунов кричал. Уж поверь, я такие штуки уже видывал. Наберёт тать в рот битого стекла, разгрызёт бутылку, а когда его брать приходят, он потом верёвки на себе режет и из поруба дёру. Но этот знал, куда ведут, подготовился. И вот любопытно мне, а как он узнал? Не ведаешь?

Истома испуганно заморгал глазами, но тут снова отворилась дверь, загрохотали сапоги, и суровые, злые стрельцы поволокли колодников обратно в тюрьму. Те шли с закрытыми глазами, почти голые, в одних только грязных портках с иссечёнными в кровь спинами, но чувствовалось, что их по-прежнему опасаются. Стража хоть и была зла, но кулаками их никто не бил и по спине и под рёбра не подталкивал. Подьячий понимал, что стрельцам было противно брать на себя палаческую работу, а ведь пришлось, ибо безродные сами их к этому принудили, испортив в одночасье сразу двух катовых подмастерьев. У Ерёмы теперича нету одного пальца, а Глузд ничего не видит, окромя красного, но за Оську стрельцы им точно припомнят.

— Припомнят, — подтвердил его мысли разбойный Гришка. — Оське ребро помяли и челюсть набок. Теперича к коновалу вести придётся, а зато душегубство, дружки его припомнят им всё... Эх, кабы не упокоились они сёдня. Придётся ведром пожертвовать...

Истома глянул на него озадаченно и призадумался. Языки безродным всё ж таки отняли, но не выдернули, как положено, а отрезали, потому как Щука Иванович торопился. А как отрезали, то тут же прижгли им рты раскалённым железом. И всё это сделали стрельцы, а не те, кому следовало. На самого же Щуку напала икота и паника, он орал, что безродные — колдуны, а те и рады были, начали кричать в ответ на латыни. К счастью, в дело вмешался более опытный в подобных делах Гришка Носатый и кое-как успокоил ката, объяснив, что половина Европы на таком языке разговаривают и ничего, а если каждого обвинять в колдовстве за знание языков, то это никаких иноземных купцов не напасёшься, а если объявить «Слово и дело», то нужны более веские основания. Не хочет же Щука Иванович, чтобы его вдругорядь на смех подняли?

Кат, конечно же, не хотел, но поскольку кричали безродные много чего и в основном непонятное, он просил содействовать и записать, однако же знатоков латыни в пыточной не нашлось, а посему было решено привести приговор в исполнение. Ну, Щуку понять можно, ему сказали, он сделал, а Гришка это всё записал, поскольку на Истому никакой надёжи более не было. Тот всю церемонию простоял соляным столбом и только когда начали рты жечь, то очнулся и бросился на свежий воздух.

— Куда ты сейчас? — поинтересовался Гришка.

— В-в приказ. День-то ещё не кончился, — слабым голосом отвечал подьячий.

— Агась.

Разбойный поковырял в носу, оглядел товарища, после чего посоветовал подождать его за воротами острога.

— З-зачем? — заикаясь, воспротивился Истома. — Дела у меня, дела.

— А всё же дождись меня там. У старого журавля колодезного. Я тебе дойти помогу. Или ты мне, всё? Более не дружок?

Истома понял, что тот всё знает. По глазам понял. Гришка не только перевёл те слова, которые в пыточной кричали безродные, но и враз вычислил того, для кого они предназначались. Вот горе-то, сам на себя беду и накликал. Теперь его жизнь окончена.

Он коротко кивнул и на ватных ногах пошёл в сторону ворот. Теперь ему было ничуть не жарко, а даже наоборот, нестерпимо холодно. По спине стекали тонкие струйки пота. Истома знал: уж кто-кто, а Гришка своего не упустит. Бежать? Да что толку? Разбойнику только это и надо. Сам ему в руки власть над собою дал. Ключик-то у кого? У Гришки. Ударишься в бега, а кто в округе первый сыскарь? То-то и оно. Вынюхает тебя Носатый не хуже собаки. Из любой норы вытащит и дядюшке да на скорый суд. А там всё. Рваные ноздри, кнут, клеймо, а может быть, даже и сам Дурло с холщовым мешком, ибо в руках Гришки уж такой секрет, что всем секретам — секрет. Утопят, как слепого кутёнка. И никаких похорон. По утопленникам панихиду не служат.

Убиваясь по своей ничтожной судьбинушке, он дотопал до пересохшего колодца и, опершись ладонями на гнилой рассохшийся сруб, поглядел вниз. Может, самому свести счёты с жизнью? Ан нет. Неглубоко внизу, сухо, а всё дно заросло жгучей крапивой.

Истома сполз по стеночке и, усевшись на плоский зад, не сдержав чувств, заплакал. Ну зачем он оскоромился слушать чужие секреты? Сейчас бы сидел себе и сидел, бумажицы перебирал да в чужие политические дела не совался. А тут захотелось ему, видите ли... Взалкал прелестей воеводиной дочки. Муха! Это всё из-за неё. Не иначе бесы его сглазили. Вельзевул, чтоб ему провалиться! А выход всё же имеется. Пока не поздно, исповедаться и в монастырь. С монаха спросу не будет.

Он повернул голову и увидел на стенке сруба цельную свору красных таракашек. Хорошо им. Сидят, греются, а ты, человече, тут подыхай. Защити, Господи! Истома вопрошающе поднял глаза свои к тверди небесной, но там наверху не было ни облачка, ни верного знака. «Синь животворная, защити мя, раба своего грешного, сохрани мя и помилуй. Верой и правдой отслужу, отмолю у тебя все свои грехи и ябеды».

Подьячий горестно застонал. Было бы только где отмолиться как следует. Нешто к старообрядцам идти, по лесам прятаться? Да уж больно люты оне. Вспомнить хотя бы того же протопопа Аввакума, который, поговаривали, так и сгинул за рекой Леной, на Нерчинских рудниках. Нет, к ним нельзя. Да и денег скоплено всего ничего. Остаётся только молиться.

— На, держи. Похлебай, — услышал он голос Гришки Носатого.

К лицу сунули бурдюк. Истома слепо зашарил руками, но у него всё не получалось принять подношение, и тогда разбойному подьячему пришлось самому открывать пробку и поить его.

Это был квас. Холодный, ядрёный, на бураках. Ох и вкусный же. Истома не заметил, как высосал весь бурдюк, а лишь потом попросил прощения.

— За что? — не понял его Носатый. — У меня ещё есть. Видать, сморило тебя на жаре, подхожу, а ты лежишь и только постанываешь. Аввакума какого-то поминал... Это не тот ли Аввакум, которого в прошлом году посадили на кол? Был такой, одноглазый. Разбойник, кажется.

Истома с сожалением посмотрел на опустевший бурдюк.

— Ты всё знаешь, — обречённо прошептал он. — Ну так что же. Сажай меня в поруб и оповести дядю. Вот уж он рад будет.

Разбойный подьячий присел рядом с ним на корточки.

— Я знаю, что ты с ними в сговоре, — задумчиво произнёс он. — Ты предупредил их о казни, а уже на самой казни они кричали тебе на латыни, что ваш уговор в силе. Но что это за уговор? А? Истома — ты всегда был среди нас самым смышлёным, вот я и в подозрениях. Что у этих безродных такого есть, за что ты был готов предать собственную родню? Рассказывай — облегчи душу.

— Они не безродные, — прошептал Истома, закатывая глаза.

— То мне ведомо, — вкрадчивым голосом подтвердил Гришка. — Ни офени, ни лапотники, а уж тем более купцы с попами так ругаться не могут. Тут, вестимо, князья или дети боярские, да не меньше. Слишком уж борзые, я это сразу углядел. И ведут себя непочтительно. А так вести себя могут лишь те, которые сами ни перед кем шапку не ломают. Я ведь угадал? Угадал, да?

Подьячий кивнул и начал рассказывать о том, как подслушал разговор воеводы. Гришка слушал и лишь усмехался. Услышав, что в женском монастыре подтвердили невинность дочерей батюшки Подгорецкого, он задумчиво почесал куцую бородку.

— Эге.

— Ась? — не понял его Пашков.

— Нет, так мы воеводу не сковырнём. А вот если предоставить всё как избиение важных государевых людей, то может статься, дельце и выгорит. Ты от них для себя чего попросил?

— Место дядюшки, — Истома стыдливо потупил глаза.

— Хорошо, тогда я буду просить стрелецкий приказ! — торжествующе хлопнул себя по коленям разбойный подьячий и споро поднялся на ноги.

Истома глянул на него снизу в недоумении. Ему что, послышалось?

— А кто же тебе его даст-то, Гришенька?

— Тот, кто за Безродными во главе всех дел и стоит. Мне стрелецкий приказ, тебе казну и таможню, а окромя этого, другие приказы промеж себя поделить придётся. Новому же воеводе, чаю я, новая охрана потребуется.

— А куда же старый-то уйдёт?

— Думаю, что на каторгу, — снова почесав подбородок, заявил Гришка. — Ты сам, дуралей, подумай: он своими приказами сего дня сгубил двух государевых слуг, да не простых, а тех, кто в самой Москве в посольском приказе обучались. А это выходит, порча двух толмачей — раз! Сопротивление и чинение препятствий слугам Тайного приказа — это два! А чё ты в обморок покатился? Рано.

Он нагнулся и начал бить товарища по щекам, силясь привести в чувства.

— Да рази же они оттуда? — хныкал, страшась разомкнуть веки, Истома. — Что угодно, только не Царёва опала. Не погуби.

— Ты будешь меня слушать или нет? — Гришка в запале принялся трясти его за грудки. — Биться смертным боем умеют? Языками владеют? Вон как катовых подмастерьев изувечили, а до них казаков вместе с сотником. Были бы они при оружии, так разнесли бы воеводин терем по брёвнышку, но они этого не сделали, а почему? Велено им было, значит, нашего батюшку Подгорецкого попужать. Тому бы тишком всё наладить, отпустить их с миром, а он в хер конячий решил по-цыгански свистнуть. Понимаешь, к чему клоню? Скоро их оскопят, и такой позор в Москве точно терпеть не будут. А нам бы не грех воспользоваться. У меня и бумага есть.

— Какая бумага? — не понял его Истома.

— Такая. Лично Сукой Ивановичем подписанная. В ней мною засвидетельствована казнь над Валеркой и Дениской, разбойниками. Осталось только языки добыть в качестве доказательств. Я же не только ради браги старался, но и дело своё крепко ведаю, но не в том корысть. Языки — треба выкрасть у ката, смекаешь? Мы предоставим всё это в качестве доказательств вины самого воеводы, а безродные подтвердят, как сумеют. А теперь поведай мне в точности, о чём ты с Рожей там говорил?

Истома подумал, поразмышлял немного и снова попросил пить. Гришка подал ему второй бурдюк, и тот, как напился, вытащил из подрясника деревянные церы. Вот как он наловчился наскоро всё записывать, без чернил, но зато под руками всё, а буде чужой кто прочтёт — увидит лишь только одни каракули.

— Воск потаял, — с сожалением в голосе произнёс Гришка.

— Ништо, — успокоил его Пашков. — Наспех составлял, но руки-то помнят.

И он перечислил не только то, что просил принести Рожа, но повторил вслух ещё и весь разговор с Валеркой.

— Угу. Про коней, стало быть, ты не подумал, — проворчал разбойный подьячий.

— Да где же мне взять-то их? Сам знаешь, бедствую, — немедленно заюлил тот.

— Так ведь их же по утру в розыск объявить могут, куда уж тут без коней. Ладно, коней и припасы я возьму на себя, а ты займись катом, — принялся повелевать Гришка.

— Ой!

— Испужался? Мне к нему нельзя, я с него чекалдушку стребовал, так он до сих пор зол, зубами на меня скрипит, а тебя он поболее уважает.

— А ты? — всхлипнул Истома.

— А я пойду наведаюсь к Роже, — поведал ему Носатый. — Чую я, вздумал он этой ночью стрельцов моих извести, а мне то без надобности. У меня тут кум и свояки службу несут. Уговорю его сотворить сонное зелье, вот нам зелено-вино и поможет, смекаешь?

— Голова! — похвалил его восхищённый выдумкой Истома.

— А то.

Гришка подбоченился для солидности, а затем погрозил товарищу пальцем.

— Смотри у меня, не балуй. С тебя языки и бумаги, что нам пригодятся свалить дьяка и воеводу. А с меня — всё остальное. Вечером приходи сюда. Ждать тебя буду, и мы тады всё сызнова обговорим.

И, всем видом показывая, что разговор окончен, Гришка Носатый отправился обратно в острог.