Просыпаться было тяжело, больно, голову всё время клонило набок, дёргались пальцы ног, а руки, казалось, были словно нарочно сцеплены в замок и находились где-то в районе затылка. Афоня находился в сонном параличе, стонал, хрипел, а над ним с громким жужжанием нависали две тёмные и страшные фигуры, которые общались между собой по рации. Ему чудилось, будто бы он в больничном корпусе Восьмого отдела, лежит на операционном столе, а над ним ставят какие-то противоестественные опыты.

— Фёдор Михайлович, я вас предупреждал: нельзя использовать списанный мнемограф. Приём.

— А где я вам новый возьму, Леонид Исакович? Может, магазин мне подскажете? Приём.

— Ну вы же видите, у него слюна капает. Выводите его из пограничного состояния, используйте стимуляторы. Приём.

— Ну... Слюна не пена... Покапает и перестанет, а от стимуляторов может и приступ эпилепсии крякнуть. Возись потом с ним. Увеличиваю напряжение на два вольта. Приём.

— На один вольт! Приём! Осторожнее — старая вы калоша!

— Заткнись, ссыкло! Я сто раз так делал!

— Ха-а-а-а... — захрипел Афоня, дёргаясь от невыносимой боли. Он словно наяву увидел, как две тёмные фигуры прижали его к койке своими отростками, ощутил тяжесть, услышал в ушах скрежетание и хрипы, а затем его вдавили в ложе, и он полетел в пропасть. В ушах засвистело. Накатил дикий страх. Афоня закричал:

— Мама! Мамочка!

И вдруг очнулся. В первую секунду ему подумалось, что он умер и попал в чистилище, настолько кругом всё было белым и стерильным. Все эти стены, потолок, лампы дневного света и две фигуры перед ним в белоснежных скафандрах с защитой от гамма-лучей. Каких ещё гамма-лучей?

Афоня перевёл взгляд на себя и обнаружил, что лежит на больничной койке, одетый в старомодную пижаму, поверх которой была пахнущая нафталином распашонка с свинцовыми вставками. Облучали. Всё ясно. Вон и датчики на присосках по всему телу. Машинально скосив глаза, он заметил край шлема и насторожился ещё сильнее, вспомнив, что чудища из кошмара говорили про мнемограф. Ведь если эта модель из старых, самых первых, то у него точно будет рак мозга.

Увидев, что пациент зашевелился, космонавты оживились, и тот, что стоял справа от койки, начал снимать с себя гермошлем. Опознав в нём Достоевского, парень обречённо застонал и принялся потихоньку освобождаться от датчиков.

— С возвращением, Афанасий, — поприветствовал его Фёдор Михайлович.

— Да ну вас к чёрту. Говорите уж честно: сколько мне осталось? — сонным голосом пробурчал тот.

— Вы из-за шлема переживаете? Смею вас уверить, штука надёжная, в космосе была.

— Чё вы мне этим космосом... Сами-то скафандры напялили, а мне досталась свинцовая занавеска.

Стоявший слева молча подошёл к койке и сунул под нос Афоне импортный японский дозиметр.

— Два микрозиверта в час, — прожужжал он. — Ничего страшного. Рекомендую часик посидеть возле статуи богини, и всё пройдёт.

— Какой ещё статуи... Ах да.

Афоня наморщил лоб, вспоминая.

— Я читал книгу... Нет, это не книга. Неписаная рукопись. Там было про двух современников, оказавшихся в прошлом, и каракат там был, один из трёх, который проник в спецхран. Это что, мне приснилось? Тогда на кой чёрт мнемограф? Он нужен для манипуляций с памятью. Вы мне память стёрли? Зачем? Почему я тогда помню про двух студентов? Их зовут Валера и Денис. Они в плену у... Так и не понял, у кого, но с ними старик из потомков титанов. Волчий пастырь. Я и кличку запомнил — «Засада-Серебряник». Ерунда какая-то получается.

Космонавт, услышав эти слова, повернулся к Достоевскому и с неодобрением прожужжал:

— Я говорил: туфта ваш мнемограф. Не работает чистка памяти, а вы тащите в спецхран что попало, как Плюшкин.

— А по-моему, вы наговариваете на нашу молодёжь, Леонид Исакович, — отозвался пенсионер самым беспечным тоном. — Вечно их обзываете. То рукожопами, то коновалами, а он, смотри, сразу понял, о чём речь и зачем нужен мнемограф. Ну-ка, Афоня, — зачем нужен этот инструмент в твоём случае, если ты Неписаную рукопись читал? Вспоминай.

Парень снова принялся морщить лоб.

— Если не для чистки памяти, то для копирования воспоминаний с целью последующего использования при чтении рукописи, — предположил он. — Фиксатор Костомарова — это робот на дистанционном управлении. Если загрузить в него воспоминания, то теоретически мы можем продолжить чтение с того места, где закончили. Если же после меня продолжит читать другой человек, то, скорее всего, он начнёт с иного, случайного места. Это из лекций всё того же Костомарова... Эм...

— Леонида Исаковича, — подсказал космонавт, который так и не снял гермошлем.

— Ага.

— Что «ага»? Вы ещё забыли моё звание и должность, как-то неприлично с вашей стороны, знаете ли... — обиженно зажужжал скафандр.

Достоевский, не обращая внимания на брюзжание своего коллеги, помог Афоне освободиться от шлема и датчиков, после чего поинтересовался о его самочувствии. Парень осторожно поднялся с койки. Ноги подкашивались. Накатила слабость, как после сдачи крови, и ему пришлось сказать, что лучше он ещё немного посидит. После всего пережитого нужно собраться с мыслями.

— Ничего страшного, — успокаивал его пенсионер. — Это пройдёт. Но твои воспоминания необходимы нам до зарезу, понимаешь?

— Угу, — ощупывая голову, отозвался тот. — Читать должен был только один. Нельзя нарушать порядок. Да ещё и каракат её трогал.

Он покосился на шлем-мнемограф, лежавший возле него на подушке, увидел на задней части шильдик с датой — «1956 г.» — и помрачнел. А его точно не обманули? И на какой же носитель были скопированы воспоминания? Действительно, рухлядь.

— На рубин записали, — подтвердил его мысли Достоевский. — У меня ещё остались в запаснике.

— Один такой рубин стоит как целая лаборатория, оснащённая по последнему слову техники, — обиженно зажужжал Костомаров, так и не пожелавший снять шлем. — Скотские условия предоставляете, Фёдор Михайлович. Всё-то у вас здесь то рухлядь, то антиквариат, а то и вовсе античность. Микроскопами гвозди забиваем, вам самому-то не стыдно?

— Ах, извините, Леонид Исакович! — всплеснул руками пенсионер. — Не подготовился к вашему визиту. Бассейна нет, сауны нет, массажисток тоже, извините, не завезли, не успели.

— А почему вы шлем не снимаете? — полюбопытствовал Афоня у Костомарова.

Космонавт сразу как-то замялся.

— Да он стесняется, — ответил за него Достоевский. — Говорит: я ему свинью подложил. А я его не в хрюшу вселил, а в настоящего колдовского подручного. В мастерски изготовленного и качественного, хочу заметить. Его новое тело целый ведьмин цех собирал в XVIII веке. Мануфактура самой Белинды фон Гольц. А это не хухры-мухры. Её разработки даже Крупповские ведьмаки не смогли переплюнуть, и это спустя целый век. Но сейчас-то, конечно, выглядит старомодно. Я всё понимаю, антиквариат. Зато этот антиквариат, если надо, атомную войну переживёт, а ваши хвалёные роботы — очень сомневаюсь. Ну же, долго собираетесь кочевряжиться, Леонид Исакович?

Костомаров махнул рукой. Мол, что уж с вами поделать, и покорно снял гермошлем. Голова у него была деревянная и покрыта лаком, но поскольку лак наносили очень давно, повсюду на голове и лице были видны трещинки. И не хватало одного уха. Зато глаза были большие и стеклянные. Они светились синим. Голова открыла рот и прожужжала:

— Дайте, что ли, сигарету. Чего уж теперь.

Достоевский не возражал. Он достал портсигар и щедро поделился с присутствующими. Афоня закурил за компанию, а затем начал снимать с себя тяжёлую распашонку. Уж очень она была тяжёлой, двигаться неудобно.

— Дым ощущаю, а никотин нет, но всё равно хорошо, почти так же, как тогда, когда мы прятались от Талера и курили втихушку в посмертном санатории, — поглядывая в сторону Афони, признался Достоевскому Леонид Исакович.

— Знамо дело. Талер и стопочки выпить не даёт. Даже за товарища Сталина, — понимающе кивнул пенсионер.

— скажешь тоже. Талер — позорный троцкист. Гнида концлагерная! Канцелярская крыса. Когда меня поймали за курением, знаешь, что было? Меня посадили играть. Я играл на баяне на танцплощадке с утра до вечера и только одну «Рио-Риту». Там-там. Та-та-та-та...

Костомаров изобразил игру на баяне.

— Неужели там есть время суток? — с любопытством в голосе поинтересовался Достоевский.

— А как же. У Талера строгое расписание на всё. Утром кефир — вечером клистир. Ну, условно, конечно. А кроме того, не забывай про срок. Он не имеет права держать нас дольше положенного. А если у тебя срок сто лет, пока не выйдет подписка о неразглашении? А? Будешь сидеть и играть «Рио-Риту»... Та-та-та-та-тата... Как же я её ненавижу! Из растений одна крапива. Её и курили. Ты можешь в такое поверить? Паклю, нифеля, вату из матрасов, волосы, герань с окна, всё, что можно курить, всё попробовали, а лёгких-то нет, одна видимость. Ну а потом — «Рио-Рита».

И он вздохнул как-то совсем уже по-человечески.

— Не боись, назад ты не вернёшься, — успокоил его Фёдор Михайлович.

— Спасибо, — поблагодарил его Костомаров. — Только, как понимаю, пока отсчёт у Талера не закончится, мне придётся в спецхране сидеть?

— Вероятно. Зато у меня тут и развлечений побольше. Книги, кино, интернет вон недавно провели, спутниковый, — пенсионер кивнул на Афоню.

— О, интернет от рукожопов. Скорость-то хорошая, хотя бы пятьдесят килобит? — обрадовался учёный.

Афоня посмотрел на него с презрением.

— Давненько вы, получается, окочурились. У нас нынче совершенно другие скорости, — нехотя проворчал он.

— Да как ты смеешь, мальчишка!

— Смею. Хватит меня обзывать. Это раньше вам должность позволяла, а сейчас мы на равных. Это от меня зависит, будет ли у вас интернет.

— Ну хватит, хватит, — добродушно вмешался Фёдор Михайлович. — Нас ждёт большая работа. Мне нужен фиксатор. Мне нужно постоянно быть в курсе событий, происходящих в Неписаной рукописи. Афоня — ты будешь помогать Леониду Исаковичу. А сейчас давайте прогуляемся до нижнего этажа. Я вам покажу один интересный скелетик.

Прошло четыре дня. Именно столько времени потребовалось Костомарову и Афоне, чтобы собрать вожделенный инструмент для манипуляций с опаснейшим артефактом. И все эти четыре дня книгу не открывали, потому как, ознакомившись с Выродком и саркофагами, в которых спали Денис и Валера, Леонид Исакович заявил, что это бессмысленно и пока что лучше воздержаться от чтения. Они приволокли в костницу массивную чертёжную доску, закрепили книгу на доске, и с этого момента работа не останавливалась ни на секунду. Кукла командовала, рисовала чертежи, вносила правки — остальные таскали и собирали по её указаниям, а когда уходили на отдых, учёный сам принимался за дело. Его интересовало всё — биография спящих, биографии чтецов и происхождение каракатов, а также связь вампира Сифона и пенсионера Достоевского. Как познакомились, где, при каких обстоятельствах? Афоня недоумевал. Достоевский отнекивался. Выродок и спящие в саркофагах помалкивали, но Костомаров был настойчивей голодной росомахи. Не прошло и суток, как в костнице появились банки с пленными прислужниками вампира и с ними был налажен кой-какой диалог. Появилась куча секретной документации, проектор, учёный постоянно рисовал какие-то графики. Афоня мотался на лифте как угорелый то туда, то сюда. Достоевский тем временем злился всё больше и больше. Почему не начинаем? Всё готово же. Пора читать.

— Не пора, пока не выясним, что из себя представляют эти две неизвестные никому персоны. Я имею в виду Присциллу с Наиной, — жужжал Леонид Исакович. — Они совершенно не вписываются в сюжет Неписаной рукописи, и я готов вам это доказать хоть сейчас.

— Какой ещё к чёрту сюжет? Это проекция сна! Мы читаем сон Выродка! — возмущался Фёдор Михайлович.

— Напрасно вы так думаете. У меня есть отчёт воспоминаний нашего коллеги, и там, в самом начале, строго по тексту идёт упоминание о том, что до святилища Выродка наши сноходцы доехали, но само повествование прерывается на моменте, где они пребывают в межпространственном анклаве вместе с Засадой-Серебряником и обсуждают план побега. Но этого побега не будет. Это всё. Финиш. Им не уйти оттуда. А почему? А причин две: каракат и Афоня — грубо вмешавшиеся в процесс чтения и изменившие структуру Неписаной рукописи. Этих сестёр не должно было быть в рукописи, смекаете? Как и волчьего пастыря.

— Вы ещё банку с тушёнкой вспомните, — презрительно фыркнул Достоевский. — Нужно продолжать читать: вот и всё.

— Не хотелось бы. Эта банка тоже может стать причиной опаснейшего пространственно-временного парадокса. Вам кажется, что это шутки, да? Да вы уже в парадоксе. Вы и Афоня — это называется парадокс наблюдателя. Это же не виртуальная реальность, это настоящее прошлое, и если сноходцы присутствуют там в виде душ, занявших чужие тела, то каракат присутствует напрямую. Он дыру пробил в самой ткани реальности, и дыра не закроется, пока рукопись не допишется. Но это не самое плохое, ведь, как я могу судить, это повествование как-то влияет и на вас, посему нужны более тщательные исследования.

— У нас нет на это времени! Они спят, а там время течёт иначе! Они, может быть, уже выбрались и спаслись!

— У нас есть так называемый backup. Чтение начнётся ровно с того момента, на котором закончил Афоня. Как вы и хотели. А кстати, почему вы этого хотели? Не задумывались, что сделать это вас заставила сама рукопись?

— Исакыч! Ты задолбал со своими порядками! — взревел пенсионер. — Включай фиксатор!

— Нет. Дайте мне информацию по сёстрам, и тогда будем решать коллективно, а пока устройство будет запускаться через меня.

— Но какого хера? Максимум, что случится, — они не дойдут до святилища, умрут и вернутся в нашу реальность!

— Вот именно! А они должны были доехать. Продолжение чтения может погубить весь наш мир. И у меня есть доказательства.

Достоевский потребовал объяснений, и тогда Костомаров предъявил ему выписку о городе Верхотурье, где побывали сноходцы в самом начале своего путешествия.

— Ну и что? — не понял его Фёдор Михайлович. — Пожары — обычное дело для того времени. Города в основном строили из дерева и отстраивали заново каждый год. Сейчас это административный центр Верхотурского округа Свердловской области. Что не так? Обычный маленький город.

«Город сильно пострадал от пожаров 1674 и 1738 годов, а его развитие замедлилось в середине XVIII века из-за отмены таможни и закрытия в 1763 году Верхотурского тракта. В 1783 году город передан в Пермское наместничество», — процитировал Костомаров и, немного помолчав, произнёс:

— Но я-то умер раньше, чем вы начали читать Неписаную рукопись. Я прекрасно помню, что Верхотурье — город-миллионник. Он был Свердловском, а не Екатеринбург. Интересно: откуда я это помню? Не повлияла ли на это Неписаная рукопись? Или, скажем, пожар, случившийся в городе в 1674 году?

— Я могу допросить других призраков, мне не сложно, — смущённо проворчал Фёдор Михайлович.

— Подозреваю, что нужно спрашивать других. Тех, кто пребывал в изоляции, как я, в загробье у Талера, — предположил Леонид Исакович. — Поэтому очень вас прошу: не делайте резких движений в сторону опаснейшего артефакта, способного повлиять на ход мировой истории.

Афоня старался не вмешиваться в эти споры. В его задачу входила помощь, и он как мог её оказывал. Только когда Достоевского озадачили сбором информации по сёстрам Сидхе и у него выдалась свободная минутка, он в очередной раз навестил костницу, дабы посидеть рядышком с богиней Акесо. Костомаров, занятый своими расчётами, бегал вокруг, а парень задумчиво ковырял в носу, поглядывая то на богиню, то на скелет Выродка, размещённый напротив саркофагов.

— Любопытно, а может, всё дело в богине? Может, это она повлияла на процесс чтения, поскольку её сила воздействует на тела сноходцев, — задумчиво произнёс он.

Леонид Исакович услышал его и, охнув, застыл на месте.

— А ведь точно! — зажужжал он. — И как мне это в голову не пришло? Гнилая моя черепушка! Мы имеем дело с хтонью! Эти чудища — хтонического происхождения. Вот оно, недостающее звено в моих вычислениях, — Акесо!