Глава 30.

*Кира*

Ткань, лишившись опоры, скользит по плечам и бесшумно опадает к моим ногам. Дрожу не от холода, а от первобытной, давно забытой уязвимости. Я привыкла быть сильной, а тут… Я не соблазняю, а, скорее, сдаюсь человеку, посмотревшему мне в душу и не отшатнувшемуся…

– Господи, Кира… Я никогда не видел такой красоты…

Его большие, загрубевшие ладони ложатся мне на плечи, пробуждая тысячи мурашек… Он не говорит ни слова, но смотрит на меня так, словно я – самое хрупкое и ценное, что он видел в жизни.

– Я не хочу тебя пугать или… напирать, – шепчет Роман. – Идем в парилку, окей? А потом ты… Будет так, как ты захочешь.

– Хорошо, – шепчу я, понимая что хочу… все, о чем он думает. – Но мне не нужно время, Ром… Я не студентка и не… ай!

Он подхватывает меня на руки и кладет на скамью.

– Выглядишь как студентка. Красивая, тонкая… Кира, у меня просто нет слов…

– Ты тоже очень ничего, товарищ полковник, – шепчу, обвивая его торс и стягивая висящее на бедрах полотенце.

– Я открою дверь, ладно? А то сердце выскочит…

– Угу.

А потом мы говорим, сидя на деревянной скамье в теплом предбаннике, прижавшись друг к другу. Слова срываются с губ, как лавина...

Он, не вдаваясь в подробности, рассказывает мне о фотографии. Я слушаю, чувствуя его боль, как свою. Как никто другой, знаю, что такое смотреть на свою жизнь и видеть на ее месте руины.

– Она была моим домом, понимаешь? – говорит он тихо, глядя в стену. – А оказалось, что я просто снимал комнату, а срок аренды давно вышел.

Я кладу свою ладонь поверх его, переплетая наши пальцы.

– У меня тоже был дом. Но теперь в него частенько захаживает моя сестрица...

Рассказываю Роме о сыне. Не об исчезновении, а о нем самом – о том, как он смеялся, морща нос, и строил на дереве домик... А еще я признаюсь, что начинаю забывать его голос. Слезы текут по моим щекам, и я их не вытираю. А Рома... Он подставляет плечо, позволяя мне выговориться... Его присутствие, как прочная стена, на которую я, наконец, могу опереться.

В какой-то момент слова заканчиваются – остается лишь густая, пропитанная паром тишина...

Он поворачивается ко мне, заглядывая в глаза, и медленно целует, слизывая соленые дорожки с моих щек.

Все остальное перестает иметь значение.

Его руки исследуют мое тело с отчаянной нежностью. Это не страсть завоевателя, а трепетное прикосновение человека, нашедшего в пустыне живой родник. Я отвечаю ему так же – касаюсь его шрамов, сильных, тренированных плеч… Он такой большой, мамочки… Настоящий мужик в самом лучшем смысле этого слова…

И то, что происходит – не просто секс, а, скорее, отчаянная попытка почувствовать себя живыми здесь и сейчас, ведь «завтра» может и не наступить.

Позже, лежа в его объятиях на широкой лавке и укрывшись простыней, я чувствую, как по капле оттаивает моя душа.

– Кира, – шепчет он хрипло. – Я… я не могу тебе ничего обещать, ты же понимаешь?

– Я и не жду, – шепчу я, поворачиваясь и заглядывая в его уставшие глаза. – Ничего не жду, Рома. Просто… спасибо за то, что заставил меня почувствовать, что я еще живая.

– Еще какая живая, – усмехается он, целуя меня в щеку. – Уработала меня.

– Так ты слабенький, полковник? А я-то думала…

– Ах так? Придется повторить, чтобы ты поверила… – протягивает Рома, касаясь моих губ.

Потом все повторяется – опьяняющие ласки, стоны, объятия… Я сбилась со счета, сколько раз он меня присваивал... Шептал нежности, ласкал, пил до дна, как воду из целебного источника...

Возвращаюсь к себе в барак далеко за полночь. Шагаю по хрустящей от ночной прохлады земле, кутаясь в бушлат, а кожа до сих пор пылает, храня тепло его рук и губ...

Чувствую себя преступницей и одновременно – спасенной.

Утро встречает меня колким взглядом Вадима Игоревича. Он ловит меня у рукомойника.

– Светишься, как фонарик, Кирочка, – произносит он, вытирая руки.

Я молчу, плеская на лицо ледяную воду.

– Долго вчера гуляла? – по-стариковски бурчит он.

Черт... О сплетнях я и не подумала. Теперь вся часть будет о нас с Ромой судачить.

– Вадим Игоревич, у вас пациент с осколочным в бедре. Кажется, его состояние вас должно волновать больше, чем мои ночные прогулки.

– Дочка, да ты чего? Я же... просто волнуюсь за тебя.

– Лучше бы порадовались, – шепчу обиженно. – А что... Видно по мне?

– Так шея вся в засосах. Командир наш... бедолага дорвался до свежей крови. До тебя...

– Я не жду ничего, ясно?

– Ясно. Не серчай... Идем работать.

Днем, между перевязками, меня находит Роман. Он выглядит собранным, строгим, как и подобает командиру части. От голодного, озверевшего от страсти мужика не осталось и следа...

– Кира, – зовет он меня. – Послезавтра идем на элеватор. Будет тяжело, засядем надолго... Подготовь все, что может понадобиться.

Я киваю, а сердце взволнованно сжимается.

– Я поняла, не волнуйся, – коротко отвечаю я.

Он на секунду замолкает, его взгляд теплеет, становится тем самым – нежным, пронизывающим, только для меня...

– Нам нужно будет заехать в поселок N за одним человеком. Я договорился, мы выйдем на несколько часов раньше основной группы, чтобы не светиться.

Рома замолкает, а я чувствую, как кровь приливает к щекам. Знаю, что он скажет дальше…

– Там, в поселке… есть гостиница, – говорит он тише, почти неловко. – Старая, разваленная, но… там есть горячая вода и настоящие кровати. Мы могли бы… побыть там пару часов.

Я опускаю глаза, чувствуя себя глупой девчонкой. Или студенткой, живущей в общежитии. Каждое его слово – как маленькая искра, разжигающая внутри пожар. Он дает мне выбор… Не приказывает и не требует, а деликатно просит…

В его пристальном взгляде плещутся надежда и легкое смущение. Он тоже рискует, предлагая такое.

– Я согласна, – выдыхаю я, и щеки горят еще сильнее.

Он коротко кивает, но я успеваю заметить, как в его глазах промелькнуло облегчение.

– Тогда готовься. Выезжаем послезавтра в четыре утра.

Он разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять посреди двора, чувствуя, как бешено колотится сердце. У нас будет несколько часов нормальной, почти мирной жизни. Настоящее свидание, да?

Понимаю, что жду этого с таким отчаянным, пугающим нетерпением, на которое, казалось, уже давно не была способна.