Глава 29.

*Роман*

Воздух в штабной спертый. Пахнет влажной глиной, потом и остывшим чаем. Сижу, склонившись над картой, но линии и отметки расплываются, теряя всякий смысл. Уже несколько дней меня не отпускает странное предчувствие, что я упускаю что-то важное… Зачем нашему «Коле» так долго прятаться? Если бы он хотел что-либо потребовать у командования – сделал это раньше… Что-то здесь нечисто…

Смартфон вибрирует, на экране всплывает новое сообщение… Я до сих пор не знаю дату нашей с Кирой повторной вылазки… Может, пришла инфа? Нет – на экране всплывает сообщение из прошлой жизни…

Открываю чат, и мир перестает существовать. На фотке моя жена Лиза…

Она смеется, запрокинув голову, а на ее талии покоится рука какого-то мужика…

А под снимком – ядовитые, будничные слова моего приятеля Ваньки Котова:

«Ромыч, не хотел тебя расстраивать, но это твоя? Она тут уже всем уши прожужжала, что свободна, как птица».

Сжимаю зубы так сильно, что сводит челюсть… В ушах нарастает гул, а нутро взрывается раскаленной, слепой яростью – на нее, ее хахаля, «доброжелателя» и самого себя.

На идиота, который сидит здесь, в грязи и смерти, пока она устраивает личную жизнь…

А потом агония проходит, сменяясь пустотой и омерзительной горечью в горле… Смотрю на смеющееся лицо Лизы на фото, и… не узнаю́ ее… Чужая, довольная женщина… А вся наша совместная жизнь вдруг кажется мне искусной подделкой, в которую я так отчаянно хотел верить.

Рации трещат, по воздуху проносится бормотание постовых. И в этой тишине мой разум, словно в поисках спасения, цепляется за другой образ.

Кира…

В ней умело сочетаются боль, сострадание, страх и настоящая, хладнокровная сила… Чувство к Кире, тлеющее где-то на задворках сознания, вспыхивает с новой, пугающей силой. Но тут же грудь стягивает ледяной обруч стыда. Какое право я имею затыкать дыру в своей душе другим человеком? Она не пластырь, нет…

Кира сама – открытая рана. И тянуть ее в свою грязь, пользоваться ее уязвимостью – нет, нет… На такую подлость я не способен…

Воскресенье приходит с обещанием единственной роскоши – бани. Парилок у нас две: одна – для личного состава, вторая – для руководства и гостей гарнизона…

Я вижу Киру возле медсанчасти. Она стоит, прижав к себе стопку белья, и грустно смотрит куда-то вдаль...

Черт! Вся моя борьба с самим собой, доводы о чести и подлости летят к чертям. Я просто не могу пройти мимо.

– Кира, привет, – сиплю я, чувствуя себя зеленым пацаном.

– Привет, Ром. То есть товарищ командир…

– День сегодня… банный, – выдавливаю я, чувствуя себя полным идиотом.

– Пар хороший. Говорят, не только тело лечит. А у меня… В моем распоряжении отдельная кабинка.

– О… Все время забываю, что у тебя есть блат, – улыбается она.

– В некотором роде да, – мямлю как дурак, я.

– Ты меня зовешь? – спрашивает она тихо, стыдливо отводя взор.

– Зову, – отвечаю я, обрубая все пути к отступлению. – Приходи, если хочешь составить мне компанию…

Она молчит, заливаясь румянцем… А я стою и жду, понимая, что сдохну, если она откажется.

– Хорошо, – наконец выдыхает она. – Я приду.

Через час я уже в предбаннике, пропитанном густым запахом распаренного дерева и березовых веников. Я уже сто раз все протер, вымыл, убрал… Бегаю как в задницу ужаленный…

Волнуюсь, черт… Сажусь на лавку, прислушиваясь к шипению камней в парилке и биению собственного сердца.

Кира тихонько стучится…

– Да! – кричу я и тотчас вскакиваю.

– Привет, – бесшумно входит она, неуверенно прикрывая дверь.

На ней банный халат, волосы влажные… Она такая… бесконечно уставшая и отчаянно красивая.

– Я думал, ты не придешь, – протягиваю, не в силах сдвинуться с места.

– Я тоже так думала, – честно отвечает она, останавливаясь в паре шагов от меня.

Воздух между нами густеет, становится вязким, горячим. Все слова о чести и правильности – трусливый самообман. Единственное, что сейчас правильно, – мои действия…

Сокращаю расстояние между нами, взмахиваю ладонью и провожу кончиками пальцев по ее щеке, почти не касаясь кожи…

– Кира, – шепчу я, вкладывая в одно слово все, что чувствую – боль, отчаяние и эгоистичную потребность в ней.

Я наклоняюсь медленно, давая ей тысячу возможностей оттолкнуть меня, уйти, влепить пощечину. Я жду этого, но она не отталкивает… Напротив, подавшись вперед, отвечает. Неумело, горько, словно разучилась. Ее руки вцепляются в мои плечи, как за последнюю опору.

В моем поцелуе нежность, наглость, просьба и утверждение одновременно. Это поцелуй человека, которому больше нечего терять.

Я отрываюсь от ее губ, часто дыша и всматриваясь в ее глаза... Сейчас она опомнится, даст мне в морду и уйдет.

Или прогонит меня…

– Прости, Кир… Я… Если хочешь, я уйду…

– Не уходи, – выдыхает она чуть слышно. – Пожалуйста. Останься со мной. Рома, Ром… Я хочу этого… Хочу тебя…

Ее слова прошивают меня насквозь, как разряд тока, заставляя ожить давно омертвевшие нервные окончания. Она просит меня остаться. И я понимаю, что «остаться» – значит гораздо больше, чем просто не уходить из бани.

Я осторожно беру ее ладони в свои. Ее пальцы холодные, несмотря на жар вокруг.

– Кир, я должен кое-что сказать, – продолжаю я, подбирая слова. – Я хочу, чтобы ты знала. Я… чист. Проходил полное медицинское обследование дважды – перед отправкой сюда и месяц назад, планово.

– Спасибо, что ты подумал… об этом. Обо мне.

Она тихо вздыхает, утыкаясь лбом мне в плечо. Я обнимаю ее, прижимая к пылающей груди. Ее тело под тонким халатом такое хрупкое, напряженное. Я глажу ее по волосам, вдыхая запах шампуня и ее кожи. Мы стоим так несколько долгих мгновений, посреди тепла и пара, и в этом молчаливом объятии больше близости, чем в любом поцелуе.

Наконец, она отстраняется, утирая ладонью влажную щеку. В ее глазах больше нет страха или сомнений – лишь тихая, печальная решимость.

Она развязывает пояс своего халата и делает шаг мне навстречу.