Глава 28.

*Кира*

Дни до нашего повторного похода превращаются в сплошной, вязкий кошмар.

Я работаю на износ. Раненые поступают без конца. Я режу, шью, вправляю, вытаскиваю осколки, останавливаю кровь. Мои руки по локоть в чужой крови, но это единственное, что заглушает мою боль…

Стоя над операционным столом, я не думаю о пропавшем сыне или зэке с прокля́того элеватора… В такие моменты для меня есть только пациент. И моя задача – вытащить его. Заставить его сердце биться дальше.

Иногда у меня получается – тогда я чувствую глухое, острожное удовлетворение. Неуклюже стягиваю шапочку и бреду в ординаторскую… Пью растворимый кофе, а потом возвращаюсь в операционную.

А иногда – нет.

Вот и сейчас я теряю мальчишку лет двадцати… Я и моя команда четыре часа пытались обмануть смерть, но она оказалась хитрее.

Когда монитор издает ровный, длинный, ненавистный мне писк, внутри что-то обрывается.

– Время смерти 15.35… – произношу сипло.

Выхожу из операционной, снимаю перчатки и маску. Дохожу до своей крошечной комнаты, сажусь на кровать и только тогда позволяю себе заплакать.

Я плачу не только по этому мальчику – по своему Мишеньке, брату Ромы и по себе… Слезы текут по щекам, и я не вытираю их. Бессилие – страшная вещь – особенно для врача.

Находиться в четырех стенах невыносимо… Вечером юркаю в душ, пытаясь смыть с себя уныние, переодеваюсь в чистое, накидываю куртку и выхожу на улицу. Иду к лесополосе, граничащей с частью…

Кажется здесь, под кронами сосен, чуть легче дышать. Сумрак скрадывает очертания, тишина успокаивает истерзанные нервы.

Бреду по тропинке, сама не зная куда, останавливаюсь на небольшой полянке. Лунный свет пробивается сквозь ветви высоченных деревьев, рисуя на земле дрожащие, серебристые узоры.

– Не лучшее место для прогулок в одиночестве – протягивает Роман, бесшумно выплывая из чащи.

– Извини… Не знала, что сюда нельзя, – тихо отвечаю я, утирая ладонью влажные щеки.

– Здесь небезопасно. Что ты здесь делаешь, Кира?

Я пожимаю плечами.

– Пытаюсь дышать. В медсанчасти сегодня закончился воздух.

Он останавливается в шаге от меня. Высокий, сильный, почему-то рядом с ним я мгновенно успокаиваюсь… И ничего не боюсь…

– Тяжелый день? – спрашивает он мягко.

Киваю, и новый комок слез подступает к горлу.

– Я только что потеряла пациента. Мальчишку. Он умер у меня на столе.

– Ты сделала все, что могла.

– Нет! – выкрикиваю я, и мой голос срывается. – Не все! Если бы я сделала все, он был бы жив! Я не смогла… Я не бог, Роман. Я просто человек, и я не смогла его спасти!

Слезы снова текут ручьем. Черт… Как же стыдно – за слабость, бессилие, малодушие… Закрываю лицо ладонями, пытаясь успокоиться…

Рома подходит ближе и слегка сжимает мои плечи…

– Посмотри на меня, – протягивает он твердо. – Мы все здесь теряем людей, Кира. Каждый день, черт… Твоя работа – давать им шанс, и ты его дала. Ты боролась за него. Это все, что любой из нас может сделать. Ты не Бог, да… Не вини себя, Кир…

Он осторожно стирает слезы с моих щек, заставляя мое сердечко биться чаще…

– Это ужасно, Ром… Ты не представляешь, каково это…

– Думаешь, я не хоронил своих ребят? Не закрывал глаза тем, кто еще утром смеялся рядом со мной? Я знаю, каково это. И я знаю, что если позволить этому сожрать тебя, ты умрешь раньше, чем тебя настигнет пуля…

Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела. Он пахнет лесом, дымом и чем-то еще, терпким и мужским.

– Но как? – спрашиваю я, глядя в его темные глаза. – Как не позволить?

– Находить то, ради чего сто́ит жить, – чуть слышно произносит он. – Даже здесь – особенно здесь.

Все мои боль, страх, усталость будто растворяются в его цепком, направленном прямо на меня, взгляде… А Рома, он… Смотрит на меня так, будто видит не просто врача или мать, потерявшую сына. Он видит… меня – женщину Киру со своими слабостями, горестями, проблемами…

– Ты не просто хирург в стерильной маске, Кира. Ты… живой человек, чувствующий… И ты должна остаться живой ради себя и Миши.

– Рома, я…

И в этот момент он наклоняется и целует меня.

Его поцелуй – не нежный или страстный, скорее, отчаянный. В нем вся горечь потерь, одиночество и хрупкость бытия… Его губы жесткие, обветренные, но в их прикосновении столько утешения и опоры, что у меня подкашиваются ноги. Я вцепляюсь в его куртку, чтобы не упасть, и отвечаю ему со всей страстью и жаждой тепла и защиты. Рома стягивает с моих волос резинку и зарывается в них пальцами… Гладит мои плечи, не переставая ласкать губы…

Мы стоим посреди ночного леса, на несколько секунд позабыв о смерти, войне и раненых…

Есть только мы – два человека, нашедшие друг в друге островок спокойствия посреди бушующего океана.

Он отстраняется первым – медленно, неохотно. Его рука все еще лежит на моей щеке.

– Прости, – хрипло говорит он. – Я не должен был.

– Не извиняйся, – шепчу я. – Это было приятно…

– Правда? Я думал, что разучился. Ты офигенно пахнешь…

– Ты тоже…

– Не хочу подцепить вшей, моюсь часто…

– Понятно…

Рома упирается лбом в мой лоб, усмиряя разбушевавшееся сердцебиение... Кажется, я слышу его даже через бронежилет...

– Пойдем, – говорит он. – Я провожу тебя. Здесь холодно.

Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Мы идем обратно к части в полной тишине. Его ладонь, сжимающая мое запястье, как якорь – единственное, что кажется настоящим в этом безумном мире…

Он провожает меня до самого порога медсанчасти.

– Отдохни, Кира. Тебе нужны силы, – шепчет он, отпуская мою руку.

Я киваю и захожу внутрь. Соседки дремлют, читают, пьют чай… Буркнув приветствие, плюхаюсь на кровать и прикасаюсь пальцами к губам – они все еще горят…

Господи, это было потрясающе приятно… К щекам приливает кровь, а в сердце поселяется страшное и одновременно спасительное чувство…

Я влюбляюсь в Романа – сурового, правильного, сильного мужчину, который сегодня не дал мне развалиться на части.

И я не знаю, что пугает меня больше: предстоящий поход к элеватору или новое, неуместное, но такое всепоглощающее чувство.