Глава 27.

*Роман*

Пятнадцать минут, черт… Срок кажется мне одновременно и вечностью, и жалким мгновением. Кира неподвижно лежит рядом, вжавшись в колючую траву и не отрывая взгляда от разрушенного, серого строения…

Мне ее жаль до скрежета зубов… Боль матери и чудовищное бессилие – вот что она чувствует… Сомнения грызут и меня. А что, если она права? Что, если там Кирилл с Мишкой, раненые, и на счету каждая минута? Однако опыт, наработанный десятками подобных вылазок, орет об обратном. Если ты прячешься, то не разводишь огонь так, чтобы его было видно за полтора километра. Это либо ловушка, либо там сидят те, кто никого не боится. И оба варианта для нас двоих смертельны.

Моя задача – найти их. Но моя первая и главная задача – вернуть ее отсюда целой.

Проходит десять минут звенящей, густой тишины. И тут…

– Смотри, – шепчу Кира, отлипая от объектива перископа.

Из пролома в стене, не таясь, выходит человек – невысокий, жилистый мужик в выцветшем камуфляже без знаков различия. Он потягивается, лениво разминает плечи. Я сразу обращаю внимание на его руки – они синие от татуировок.

Припадаю к перископу, кручу колесико резкости. Изображение дрожит и, наконец, стабилизируется. Черт… Его предплечья забиты наколками… На груди, под расстегнутым воротом, виднеются купола – классический тюремный партак.

Мужик поворачивается, и я фокусируюсь на его кисти. На фалангах выбиты буквы. Задерживаю дыхание, чтобы не сбить оптику.

К-О-Л-Я.

Коля, значит? Кто он? Наш? Или трофейный зэк, перешедший на ту сторону? Он спокоен, будто находится у себя дома…

– Кто это? – шепчет Кира. – Это не…

– Не они, – отрезаю я, не отрываясь от окуляра. – Кира, время вышло, нам пора.

Она молчит. Чувствую, как она борется с собой.

– Роман, но там же могут быть и наши… Он может их в плену держать…

– Могут, – соглашаюсь я. – И именно поэтому мы сейчас уходим, чтобы вернуться с теми, кто сможет взять элеватор штурмом. Вдвоем мы просто подпишем себе приговор. Ты мне веришь?

В ее глазах плещется целый океан отчаяния и… крошечный проблеск понимания. Она врач и умеет оценивать шансы.

– Верь мне, – говорю я тише. – Мы вернемся сюда, я тебе обещаю. А сейчас – ползком уходим…

Она кивает. Мы ползем назад, прижимаясь к земле, как ящерицы. Каждый шорох и хруст сухой ветки под локтями кажутся оглушительными. Поднимаемся спустя пятнадцать минут и крадемся через лесополосу… Наконец, добираемся до «буханки». Серый ждет нас, прислонившись к капоту.

– Ну как? – спрашивает он без особого любопытства.

– Пусто, – вру я, не моргнув глазом. – Поехали обратно.

Он кивает и открывает боковую дверь. В нос ударяет божественный аромат… На маленькой газовой горелке стоит котелок.

– Давайте поедим, пока горячее. Каша с тушенкой. Голодными, чур, не ездить.

Мы едим молча обжигаясь. Горячая, соленая каша кажется лучшей едой на свете. Серый наливает в металлические кружки ароматный чай. Я смотрю на Киру – она ест механически, глядя в одну точку. Но от еды не отказывается – уже хорошо.

Я не говорю Серому ничего – ни про дым, ни про зэка по имени Коля – это уже не его уровень допуска. Чем меньше он знает, тем крепче спит.

До части добираемся к вечеру…

Киру я высаживаю возле медчасти, сам иду в штаб и закрываюсь в своем закутке с телефоном спецсвязи. Нахожу нужный номер.

– Дежурный по областному военкомату, слушаю.

– Полковник Трятьяков. Мне нужна информация по одному человеку. Фамилия неизвестна, зовут Николай. Особая примета – наколка с именем «КОЛЯ» на фалангах пальцев правой руки.

– А что еще известно, товарищ полковник? Год рождения? Откуда призывался?

– Ничего. Известно только, что он находится в квадрате 72-Б. Попробуйте пробить по базе всех Николаев с тюремным прошлым, кто был мобилизован в наши края за последние два года.

Слышно, как щелкают клавиши.

– Есть один подходящий, – протягивает дежурный. – Сидоров Николай Андреевич, семьдесят девятого года рождения. Пять судимостей, пожизненный срок заключения. Последний раз призывался из колонии строгого режима в прошлом году. Как раз в наши края… Но без фотографии идентифицировать сложно.

– Он в строю?

– Минуту… Нет. Числится пропавшим без вести уже год как. Группа попала в засаду в том самом районе, никого не нашли.

– Спасибо.

Он числится пропавшим без вести год, а я только что видел его живым и здоровым, разминающим плечи на пороге элеватора… Значит, он не в плену, а… прячется и явно не хочет, чтобы его находили. А если там и наши ребята – то в каком статусе? Гостей, союзников или узников?

Нахожу Киру в ее комнатке. Она сидит на кровати, расчесывая мокрые после душа волосы…

– Есть новости, – говорю я, присаживаясь на стул напротив. Она поднимает на меня полный надежды взгляд.

– Слушаю.

– Я кое-что выяснил про того человека. Он наш, вернее, был нашим. Числится пропавшим без вести уже год. Надежда в ее глазах гаснет.

– Что это значит?

– Это значит, что он, скорее всего, дезертир. И он там не один. Мы не знаем, что они там делают? Может, там и наши мальчишки. А может, и нет.

Она молчит, переваривая услышанное.

– И что теперь?

– Теперь нам нужны доказательства. Моих слов недостаточно, чтобы подняли целую группу и спланировали операцию по захвату элеватора. Я идиот, Кира – не сделал ни одного снимка. Перископ умеет фотографировать, а я даже не подумал, что фотки могут понадобиться…

– Я правильно понимаю, что нам…

– Да. На следующей неделе нам придется вернуться. Мне нужно сфотографировать его… Только тогда я смогу потребовать проведения полноценной разведки боем и запросить подкрепление… Возвращаться туда опасно, но это наш единственный шанс.

– Когда едем? – тихо спрашивает она. – Я чувствую, что Миша там, Ром… Если тот мужик – зэк, он «пропал без вести» не просто так – он отсиживается, готовится к чему-то… Скорее всего, он хочет что-то потребовать от государства – например, полное погашение судимости.

– Я тоже так считаю… Но почему так долго?

– Не знаю… Спросим, когда представится возможность…

– Хорошо, отдыхай. И расскажи все Игоревичу, пусть прикроет тебя на следующей неделе.

– Окей, пока.