МАЙК ПРЕСКОТТ

Я очень не хочу этого, блядь, делать. Но я заставляю себя сесть в гостиной пляжного дома перед ноутбуком, стоящим на журнальном столике. Это последняя ночь, которую я здесь провожу, потому что Джуда нет. На обозримое будущее я остаюсь с Эммой. Я провожу рукой по волосам и смотрю на пустой экран.

Я чувствую себя бесполезным. Ненавижу, что лгал им. Ненавижу, что не сделал больше. Ненавижу, что стоял и смотрел, как падает Джуд.

Но я тоже был сломан.

Я сломан.

Ноутбук взрывается этим пронзительным, ужасным рингтоном, и я нажимаю «принять», просто чтобы он замолчал. Ками и Финник мгновенно заполняют экран. Кроваво-красные волосы Ками собраны в небрежный хвост, её голубые глаза чисты от привычной подводки. Светлые волосы Финника немного отросли, и его карие глаза тут же прищуриваются на меня.

— Привет, — ровно говорит Финник. — Так что, блядь, случилось?

— И тебе привет, Фин, — бормочу я.

— Мы пытались связаться с Ноланом. Адрианой. Джудом. Никто не отвечает. Никто нам ничего не говорит. Это, блядь, непрофессионально. Так что лучше скажи нам, какого хрена происходит.

Я вздрагиваю. Непрофессионально. Это, блядь, смешно сейчас. Но он не неправ. Dissonance был нашим источником существования. Даже если у нас достаточно денег, чтобы исчезнуть на годы, это всё равно было нашим. Как конечность, по сути. А теперь оно просто… отсечено. — Ага. Я знаю.

— Как Джуд? — вмешивается Ками, покусывая чёрный ноготь. — Ты что-нибудь слышал о нём?

— Я не знаю, как Джуд, Кам, — говорю я, и тошнота поднимается внутри. — Его увезли в Россию Нолан, Адриана и какой-то страшный русский ублюдок по имени Алексей.

Её челюсть отвисает. — Что? Увезли? Как... похитили? Майк... что?

— Объясни, — вмешивается Финник.

Я медленно вдыхаю. Вот оно. Сейчас я выблюю секреты, которые глотал годами. Блядь, блядь, блядь. — Нолан не просто менеджер, — говорю я. — Он замешан в торговле наркотиками. Отмывании денег. Поэтому он сам занимается всеми нашими турами и выступлениями. Он преступник.

Тишина.

Их лица искажаются в замешательстве.

— Что? — шепчет Ками.

— Продолжай, — говорит Финник.

Я наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени. — Вы уже знаете, как Нолан и Адриана завербовали Джуда, когда ему было двадцать. Отвезли его в Лос-Анджелес. Сказали, что он встретится с другими представителями индустрии, заинтересованными в его музыке. — Я сглатываю. — Он встретился. Но они напоили его и накачали до беспамятства. — Я делаю паузу, чувствуя, как сердце бьётся сильнее в груди. — А когда он проснулся на следующее утро, он весь был в крови.

Рука Ками летит ко рту.

— Нолан сказал ему, что он убил человека, который пытался причинить ему вред. Сказал, что они могут всё это замять и что он слишком талантлив, чтобы тратить жизнь на тюрьму.

Их челюсти отвисают.

— Он... убил кого-то? — Голос Ками ломается.

Я почти смеюсь. Нескольких, блядь, людей, к сожалению. — Это то, что они ему сказали.

— Шантаж начался той ночью. И наркотики. Они позаботились, чтобы он оставался зависимым. — Мой голос звучит хрипло. — Они завербовали меня вскоре после этого. Я был наркоманом в Чикаго. Лёгкая мишень, честно. Они сказали, что у меня редкий и удивительный талант и что они строят что-то невероятное. И какое-то время я верил. Я не понял, кто они на самом деле, пока мы не встретили вас двоих в том баре. К тому времени… — Я качаю головой. — Джуд уже был в ловушке. Вскоре после этого — и я тоже.

— Так Нолан заставлял его делать вещи? — тихо спрашивает Финник. — Например, что?

Я закусываю щёку изнутри. — Насилие. Запугивание. Перевозка товара через наши туры. Отмывание денег через сольные выступления, потому что это было легко. И да… убийства.

Тишина поглощает нас.

Ками медленно качает головой. — Я знала, что он борется. Я не знала, что это… я не знала, что это —

— Мы тоже не знали, — говорю я. — Не сразу.

— Как мы можем помочь? — спрашивает она, глаза влажные. — Что мы можем сделать?

Я смотрю на Финника. Он застыл, локти на коленях, руки сложены перед ртом, будто молится.

— Я не знаю, — признаюсь я.

— Ты шутишь? — резко бросает Ками, гнев просачивается сквозь шок. — Нолан использовал нас как прикрытие? Для наркотиков? Для преступлений? А мы просто —

— А что насчёт тебя, Майк? — перебивает Финник.

— Фин... — начинает Ками.

Он отмахивается. — Ты жил с ним через это. Ты видел, кто они. Почему ты не сказал нам? Почему не попытался сбежать?

Вопрос попадает точно туда, куда надо. Я смотрю на свои руки. — Потому что возмездие — это не просто, когда они контролируют твой запас, — тихо говорю я. — Когда ломка используется как оружие.

Его рот закрывается.

Ками хмурится. — Они делали это с тобой?

Я киваю раз. — Ага. Заперли нас в комнате однажды, когда мы ослушались. Без наркотиков. Без воды. Только мы вдвоём и худшая болезнь, которую можно представить. — Моё горло сжимается. — Мы лежали в одной кровати и молились умереть.

Её глаза наполняются слезами.

— Вскоре после этого… мы попытались.

Оба замирают.

— Адриана нашла нас до того, как это сработало. Вызвала скорую. Но… — Мои глаза жгут. — Мы попытались.

Финник выдыхает, будто его ударили. — Господи, Майк.

— Пожалуйста, — мягко говорит Ками. — Если мы можем что-то сделать. У нас есть связи. Мы не бессильны.

— Я дам вам знать, — говорю я. — Обещаю. Но, эй, не говорите об этом никому. Джуд в реальной опасности. Нолан и Адриана пригрозили убить его, если мы предадим это огласке.

Нижняя губа Ками дрожит. — Ты им веришь?

Я колеблюсь. — Честно, я не думаю, что Нолан убил бы Джуда. Или Адриана. Но я верю, что Алексей — да.

— Фамилия Алексея... она у тебя есть? — спрашивает Ками.

— Не впутывай своего отца, Кам, — предупреждает Финник.

Она игнорирует его. — Дай мне имя, если сможешь?

Я вздыхаю. Отец Ками, Леви Фицджеральд, — один из лучших криминальных адвокатов Нью-Йорка. Он представлял некоторых из самых громких и противоречивых имён в новейшей истории. У него есть талант защищать тех, кто выступает против несправедливой системы. Он много работает с активистами.

— Алексей Морозов, — шепчу я, будто ублюдок может меня услышать.

Она кивает. — Пожалуйста, оставайся на связи, хорошо?

— Буду. Простите, ребята. Правда.

Мы завершаем звонок, и экран гаснет. В доме слишком тихо. Не так давно мы все были здесь, пили, смеялись и жили мирной жизнью. Ну, в основном мирной. Я закрываю ноутбук и откидываюсь на подушки дивана. Мой телефон загорается, показывая несколько сообщений от Хизер.

SMS:

Хизер: Я скучаю по тебе, Мика. Пожалуйста, дай мне знать, как прошёл твой видеозвонок. Я составляю компанию Эмме. Кажется, сегодня ей немного лучше.

Неважно. Она снова плачет. Я так ненавижу это.

Да, я тоже ненавижу. Но я улыбаюсь, читая её прозвище для меня. Она дала его мне, когда я сказал, что мой любимый персонаж из фильма — Тимон из «Короля Льва»… который является сурикатом. Мои большие пальцы зависают над экраном, прежде чем я печатаю ответ.

SMS: Я тоже скучаю. Скоро буду. Мне просто нужно убраться и запереть дом. Просто налей ей Jeppson's Malort. Это то, что я всегда пил, чтобы чувствовать себя лучше.

Она отвечает в течение нескольких секунд.

SMS:

Хизер: Фу, Майк. Я люблю, что ты чикагский парень, но эта дрянь отвратительна. Тебе нужно оставить её в прошлом.

Я фыркаю. Я заставил её попробовать «Шампанское боли», так как это в основном обряд посвящения для людей в Чикаго. Можно сказать, что у неё была самая милая гримаса дискомфорта, которую я когда-либо видел.

SMS: Лол, увидимся сегодня вечером.

Ауди гудит подо мной, когда я выезжаю на шоссе, океан исчезает в зеркале заднего вида. Мои руки сжимают руль, прежде чем я осознаю, что делаю. Около двух недель назад я нашёл Джуда с передозировкой на этом самом сиденье.

Моя хватка становится сильнее, костяшки белеют. Я всё ещё вижу это. То, как его грудь почти не двигалась. Как я повторял его имя, будто одного этого было достаточно, чтобы вытащить его обратно. Как я молился грёбаному богу, в которого отказываюсь верить, чтобы он просто проснулся. Это уникальный опыт — осознать, насколько ты отчаянно хочешь вернуть кого-то.

— Не смей, блядь, делать это, — шепчу я сейчас, ни к кому не обращаясь. Но мысли уносятся, прежде чем я успеваю остановиться.

— Воспоминание ~

Мы в студии в обычный вторник. Джуд швыряет горсть картошки фри через комнату, и они попадают Ками в плечо.

Она ахает, затем фыркает так сильно, что почти вдыхает свой шоколадный молочный коктейль. — Ты мудак!

Финник смеётся за своей гитарой, качая головой, потому что мы все идиоты.

Был двенадцатичасовой день. Нолан расхаживает, пытаясь заставить нас сосредоточиться. Адриана притворяется терпеливой. «Перерыв почти закончился», — сказал Нолан десять минут назад. Мы все закатили глаза, как только он ушёл.

Джуд запихивает остатки бургера в рот, как животное, жир на пальцах, тёмные волосы падают на глаза. Я уже закончил с едой. Две минуты, может быть, меньше.

Ками показывает на меня. — Майк, ты вообще чувствуешь вкус еды? Или просто вдыхаешь её?

Я пожимаю плечами, крутя барабанную палочку между пальцами. — Топливо. Я готов продолжать.

— Ты опасен, — говорит она. — Я понятия не имею, как у тебя, блядь, столько энергии, чувак.

— Я эффективен, любовь моя, — поправляю я.

— И на кокаине, — шутит Джуд, толкая меня плечом, проходя мимо, смеясь под нос. — Но это правда, он старательный бобёр. Он бы глубоко заглотил эту палочку, как чемпион, если бы это означало, что мы запишемся быстрее.

— Не искушай меня, — отвечаю я, прижимая язык к щеке, имитируя минет. Мы устали, но это хорошая усталость. Ками и Финник — новички, так что мы всё ещё отрабатываем эту групповую штуку. Dissonance — так мы решили назвать её. Мы назвали её в первую ночь, когда играли вместе в этой студии около трёх часов ночи. Мы все были такими уставшими, пьяными, обдолбанными и смеющимися. Когда мы попытались сыграть что-то вместе, это звучало как чистое дерьмо.

Так что у меня возникла блестящая идея упомянуть, что поэтическая и музыкальная версия «чистого дерьма» называется «диссонанс». Мы много смеялись над этим, но в итоге решили, что это идеально. Это стало чем-то особенным между нами.

~*~

Гудок машины сзади возвращает меня в настоящее. Зелёный свет. Я моргаю и сворачиваю в район Эммы. Я заезжаю на её подъездную дорожку и переключаюсь на парковку, но не выключаю двигатель сразу. Через четыре месяца после того дня Джуд впервые вколол героин.

Четыре месяца.

Я кладу лоб на руль. У нас было так много хороших дней. Я смотрю на упаковку субоксона в центральной консоли. Я беру её, переворачивая между пальцами. Эта маленькая таблетка была спасением.

Нет.

Хизер была спасением.

Субоксон убирает ломку, но она заставляет меня хотеть оставаться чистым. Впервые за годы я чувствую, что есть версия моей жизни, которая не вращается вокруг погони за кайфом или избегания ломки. Впервые я думаю, что я действительно могу выжить.

В доме тихо, когда я открываю дверь. Я захожу, тихо закрывая её за собой. Чемодан глухо стучит по паркету, когда я затаскиваю его внутрь.

— Эм? — зову я.

Никто не отвечает.

Я сворачиваю за угол в гостиную и нахожу её растянувшейся на ковре, на животе, одна рука обнимает за шею Нову. Нова один раз бьёт хвостом, когда видит меня.

Эмма сначала не двигается. Она в огромных серых пижамах, рукава скрывают кисти. Волосы спутаны, будто она даже не пыталась принять душ или расчесаться. Когда она слегка поворачивает голову, я вижу, что её глаза красные, нос розовый, а щёки все в пятнах. Она плакала какое-то время.

Я тихо ставлю чемодан и подхожу, опускаясь рядом с ней на ковёр. Нова сдвигается, чтобы я поместился, её большая чёрная голова тут же утыкается в мою ногу. Я кладу руку на плечо Эммы, медленно поглаживая.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я.

Она шмыгает носом и садится. Она вытирает под глазами рукавом пижамы. — Пытаюсь быть, — говорит она.

Я киваю. — Ага. Понимаю.

Она сжимает губы. — Просто… я продолжаю думать, что он напишет мне. Или войдёт в дверь. Или позвонит. А потом я вспоминаю. — Её подбородок слегка дрожит. — И кажется глупым быть настолько разбитой из-за человека, который сказал мне, что у нас не получится. Он пытался расстаться со мной, а я… — она фыркает. — Я не позволила. Я отказалась снова его отпускать.

— Это не глупо, — сразу говорю я. — Ты любишь его.

Она бросает на меня маленький уставший взгляд. — Ты тоже его любишь.

Я медленно выдыхаю. — Ага. Ты можешь меня простить?

— За что?

— За то, что не сделал больше.

Её глаза смягчаются. — Я не виню тебя, Майк.

Это бьёт прямо в сердце. Я проглатываю ком, подступающий к горлу.

Мы сидим так секунду. Нова тыкается в руку Эммы, пока та снова не начинает чесать её за ухом. Собака прижимается к ней, будто знает, что её мама расстроена.

Эмма прочищает горло. — Я знала, что ты хороший человек, знаешь. С той ночи в Портленде. После того, как он слишком накачался, ты остался говорить со мной. Я видела, что ты много о нём заботишься, и это дало мне некоторое утешение. Но я, будучи той, кем я являюсь, хотела попытаться помочь ему. Исправить его, даже. Я привыкла помогать стольким другим, что думала, что смогу это сделать.

Я слабо улыбаюсь воспоминанию о той ночи.

— Ты рассказал мне вещи, которые я никогда не думала услышать. Особенно о человеке, которого я любила, — продолжает она. — Ты выглядел измотанным. Но ты всё равно защищал его. Ты просто… заботился. И я — я рада, что у него был кто-то, кто любил его, когда я не могла.

Моё сердце сжимается. — Да, — тихо говорю я. Я смотрю на Нову, гладя её гладкую чёрную шерсть. — Знаешь, я думал, что это было безумие — наконец встретить тебя, — признаюсь я. — Он много говорил о тебе за эти годы.

Её брови слегка приподнимаются. — Правда?

— Ага. — Я легко касаюсь плечом её плеча. — Ты была той, кто ушёл. Той, с кем он облажался. Той, о ком он никогда не переставал думать.

Её глаза снова наполняются, но на этот раз она улыбается сквозь это.

Я обнимаю её за плечи и притягиваю в боковое объятие. Она прижимается ко мне без колебаний, голова на мгновение ложится на мою грудь.

— Мы это выясним, — шепчу я. — Мы вернём его. Я кое-что проверяю.

Она кивает, прижавшись ко мне, хотя я чувствую в ней сомнение.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. — Но сначала? Тебе нужно принять душ.

Она тихо смеётся. — Что?

— Смыть слёзы. Перезагрузиться. Затем мы сядем и поговорим о том, что делаем дальше.

Её выражение меняется. Вспышка решимости пробивается сквозь печаль, пока она изучает меня секунду. — Нам нужно помочь ему, — шепчет она.

— Поможем, — обещаю я.

Нова низко вздыхает между нами, будто соглашаясь.

Эмма кивает раз, затем поднимается с ковра. Я смотрю, как она направляется в коридор, плечи всё ещё тяжёлые, но уже не такие, как раньше. Когда она исчезает из виду, я сижу ещё мгновение, гладя Нову. Когда мы все сядем за ужин, я расскажу им о билетах, которые забронировал сегодня утром.

Мы на полпути через наши сэндвичи, когда я прочищаю горло с кухни, где взял пиво.

Эмма теперь за обеденным столом, волосы чистые и влажные, щёки больше не в пятнах. Душ помог. Она выглядит немного лучше. И пахнет, честно говоря, тоже. Хизер свернулась калачиком на диване в чёрных леггинсах и той тёмно-зелёной орегонской толстовке, в которой она буквально живёт, один носок наполовину сполз с пятки. Полный хаос в человеческом обличье, эта девушка.

— Я забронировал несколько билетов сегодня утром, — говорю я.

Эмма замирает с едой на полпути.

Хизер мгновенно поднимает взгляд. — Билетов?

— В Нью-Йорк, — говорю я, выходя в обеденную зону. — Завтра вечером.

Эмма моргает на меня. — Ты — что?

— Я почти сказал тебе раньше. Не хотел терять время, — пожимаю я плечами. — Рук — наша лучшая надежда. Он будет на гала-вечере открытия в Метрополитен-музее. Он бывает на каждом таком мероприятии.

Челюсть Хизер отвисает. — Метрополитен-музей?

Я киваю. — Высокий статус. Он никогда не пропускает их. Он, блядь, странный, но он странный с высоким классом. Вы поймёте, что я имею в виду.

Рот Эммы открывается и закрывается. — Какой план? Я... думала, у нас нет плана?

— Не было. Но я подумал и решил сделать то, что могу. Мы появляемся, — говорю я. — Ты подходишь к нему. Говоришь ему именно то, что нужно.

Хизер наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — И если он пошлёт её на хер?

Эмма скрещивает руки, защищаясь, но логично. — Джуд убил его брата. Зачем ему помогать нам? Нам нужен запасной план. Он может отказаться.

Я не колеблюсь. — Тогда мы заплатим ему.

Хизер хмурится. — Заплатим... сколько?

— Четыре миллиона.

Хизер давится слюной, и это переходит в приступ кашля.

Эмма смотрит на меня. — Ты серьёзно.

— Да. У меня более чем достаточно.

Хизер наконец берёт себя в руки. — Господи Иисусе.

— Он не сделает это из доброты, — ровно говорю я. — Он сделает это, потому что ему это выгодно. Так работают такие люди.

Эмма встаёт из-за стола и начинает ходить. — Ладно, давай проверим отели. Или ты и их уже забронировал?

Я улыбаюсь вопреки себе. — Отель я ещё не бронировал.

— Ладно. — Она отпивает Dr. Pepper и достаёт телефон, уже открывая приложение.

Хизер улыбается мне, пока я отпиваю пиво. Но когда я снова смотрю на Эмму, я вижу, что с её лица исчез цвет. И руки трясутся.

— Эм? — тихо говорит Хизер. — Что случилось?

Она не отвечает.

Я оказываюсь рядом с ней, прежде чем сознательно решаю двинуться. — Эй — дай мне это. — Я осторожно забираю телефон, прежде чем он выскальзывает из её пальцев. И вот он.

Джуд.

Это зернистое уличное фото. Он смотрит прямо перед собой, выражение лица пустое. Он выглядит под кайфом и… отсутствующим. Адриана рядом с ним, в солнечных очках, несмотря на облачное небо. Его рука лежит у неё на пояснице. Они выглядят так, будто пытаются не быть замеченными. Хизер, должно быть, видит это по нашим лицам, потому что она подбегает. Заголовок бьёт меня в грудь.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ СОШЁЛ С РЕЛЬСОВ В МОСКВЕ?

Хизер закрывает рот рукой. — О боже…

Я тяжело сглатываю. — Блядь. Прости.

Эмма опирается на стол, ладонь на дереве, будто комната только что наклонилась. Она смотрит на изображение так, будто оно разбивает ей сердце. Это Джуд… но это не он. Я ненавижу, что узнаю это выражение на его лице. Я видел его больше раз, чем мне, блядь, комфортно.

— Ладно, — тихо говорит Эмма.

Я смотрю на неё.

Её глаза влажные, но теперь сфокусированы. Она поднимает подбородок. — Давай собираться в Нью-Йорк.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, глядя на её лицо.

— Я в порядке, — быстро отвечает она. — Но он — нет.

И вот так горе превращается в войну. Она зла, и я тоже. На хер этих ублюдков, которые заставили моего лучшего друга жить в аду. Мы спасём его. Вместе.

Я киваю раз. — Ага, — говорю я. — Поехали.