ЭММА ИСТОН

Первое, что я осознаю, когда просыпаюсь, — я снова в своей постели. Я чувствую привычную тяжесть одеяла и запах лаванды, которым Хизер настаивает пользоваться, чтобы я успокаивалась. Солнечный свет тонкими полосами просачивается сквозь жалюзи. Всё так знакомо, но я чувствую себя более чужой, чем когда-либо. Месяц назад я была успешной и относительно счастливой женщиной, живущей той мирной жизнью, которую построила для себя из борьбы. А затем я снова впустила Джуда в свою жизнь. Часть меня ненавидит себя за это, но я также чувствую, что должна ему помочь. Если кто и может ему помочь, так это я, верно? Любовь должна преодолеть всё. По крайней мере, так в фильмах.

И я знаю, что он всё ещё любит меня.

Какое-то время я не двигаюсь. Я просто слушаю приглушённые голоса, доносящиеся с кухни. Смех Майка. Хизер шикает на него в раздражении.

В груди сжимается от того, что Джуда нет там, он не смеётся с ними. Или со мной, спящий рядом, с рукой, обнимающей меня за талию. Я медленно поднимаюсь, комната наклоняется, будто я на бушующем море. Моё тело ужасно болит изнутри. Это похоже на ту боль, которую часто описывают мои клиенты. Будто... воздух застрял в венах, и он растягивает их, пока они не лопнут все одновременно. Уникальная и жестокая тревога, которую я никогда не чувствовала раньше. Горло саднит от того, что я кричала, просыпаясь от кошмаров больше одного раза прошлой ночью.

Я свешиваю ноги с кровати и сижу, дыша, пока грёбаная комната не перестаёт качаться. Кто-то оставил стакан воды на тумбочке и два оранжевых пузырька с таблетками рядом. Почерк Хизер — резкий и командный — на стикере.

«Пить. Есть. Лекарства. Не спорить».

Я фыркаю, но в этом нет юмора. Каждый шаг по коридору требует, чтобы я держалась рукой за стену. Кухня пахнет кофе и тостами.

Хизер стоит у стойки в спортивных штанах и огромной толстовке, прижав телефон к уху. Майк сидит за столом, локти врозь, отрывая кусок тоста с арахисовым маслом. Они оба поднимают глаза, когда видят меня.

— Привет, — мягко говорит Майк, уже вставая.

Хизер обрывает разговор на полуслове. — Доброе утро.

Я не дохожу до стойки, как она уже передо мной, руки на моих плечах, глаза сканируют моё лицо тем клиническим взглядом. Наверное, есть плюсы в том, что моя лучшая подруга — медсестра.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

Я открываю рот, но ничего не выходит.

Она кивает, будто этого достаточно. Голос доктора Кэсси эхом звучит в голове со вчерашнего дня, когда я звонила ей сказать, что была в больнице. Она говорила со мной так, что я плакала сильнее, чем от чего-либо ещё.

«Ты не терпишь неудачу, Эмма. Ты ранена. Есть разница. Не торопись восстанавливаться».

Она сказала, что позаботится о студии. Что мои клиенты будут в порядке, а мой доход останется нетронутым, пока я беру паузу, чтобы исцелиться.

«Возьми перерыв, — сказала она. — Позволь мне нести это какое-то время. Ты столько вложила в это место. Держи меня в курсе».

Хизер наливает мне кофе без вопросов. Майк отодвигает стул. — Я взяла отпуск, — небрежно говорит она. — Могу брать столько времени, сколько нужно, пока мы во всём этом разбираемся.

У меня сжимается горло. — Ты не обязана была —

— Обязана, — мягко перебивает она. — Так что не делай это странным.

Майк кивает. — Очевидно, ты не одна.

Я сажусь, отпивая кофе, сосредотачиваясь на тепле кружки в руках.

— Нова накормлена и греется на солнце на заднем дворе, — говорит Хизер.

— Спасибо, — бормочу я. Я сижу несколько минут, глядя, как пар от кружки поднимается и исчезает. Хизер хлопочет у раковины, будто специально даёт нам пространство. Майк то и дело поглядывает на меня.

— Что мы будем делать? — наконец спрашиваю я. Слова кажутся слабыми, как только срываются с губ.

Майк выдыхает и откидывается на стул, проводя рукой по лицу. — Я… — Он замолкает, челюсть сжимается. — Я не знаю.

У меня падает желудок. — Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

— Они не могут просто — Я замолкаю, пальцы сжимаются вокруг кружки. — Они не могут просто забрать его, и всё. Должен быть какой-то выход. Адвокаты. Пресса. Кто-то.

Глаза Майка смягчаются, и я ненавижу этот взгляд больше всего. — Они угрожали его жизни, Эмма.

Я сразу качаю головой. — Нет. Они бы не стали его убивать.

— Стали бы, — тихо говорит он. — И убьют. Особенно Алексей.

Хизер отворачивается от раковины, выражение лица мрачное, но она не перебивает.

Майк наклоняется вперёд, локти на столе. — Это не контрактный спор и не драма с каким-то мудаком из лейбла. Это одна из самых тёмных сфер криминального мира. И Джуд знал это. Поэтому он так и ушёл. Я видел это по его лицу. — Он делает паузу. — Он не хотел уходить.

Я тяжело сглатываю. — И что, мы просто позволим его жизни исчезнуть?

— Нет, — быстро говорит он. — Я не это говорю.

— Потому что звучит именно так.

Он снова вздыхает, тяжелее на этот раз. — Я говорю, что мы не можем врываться сломя голову и делать только хуже. Мы обычные люди против настоящих преступников.

В груди сжимается. Мысль о «хуже» кажется невыносимой. — Ты говоришь мне, что я ничего не могу сделать.

— Я говорю, что ты ничего не можешь сделать прямо сейчас.

Я смотрю в свой кофе, поверхность слегка дрожит. Я не замечала, что мои руки трясутся.

— У меня завтра вечером видеозвонок с Финником и Ками, — говорит Майк. — Они требуют ответов.

Это привлекает моё внимание. Я поднимаю взгляд. — Они знают?

— Не совсем, — признаётся он. — Не всю картину. Они были полностью в неведении, Эм. По замыслу. — Его рот кривится. — Я чувствую себя из-за этого дерьмово.

— Они, наверное, сходят с ума, — шепчу я.

— Ага. Финник особенно. Он продолжает писать, будто я могу магически объяснить всё одним предложением. Но я просто не могу. Слишком много истории, которой они не знают.

Я сжимаю губы. — Что ты им скажешь?

— Правду. Или столько, сколько смогу, не подвергая Джуда большей опасности. — Он делает паузу. — Они заслуживают знать хоть что-то. Почему группа внезапно распалась. Пресса в панике, никто не знает, что происходит. Адриана ещё не выпустила внятного заявления. Только то, что Джуд Грейвз отделился от группы. Я удалил все соцсети с телефона, потому что сообщения от фанатов сводили меня с ума.

Я медленно киваю, хотя в груди ноет. — Вы все его семья.

— И ты тоже.

От этих слов у меня болит живот.

Хизер наконец вмешивается, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно отдохнуть ещё пару дней, — мягко говорит она.

— Мне кажется, если я не начну действовать, с ним случится что-то ужасное, — признаюсь я.

Голос Майка становится тише. — Что-то ужасное уже случилось.

Густая и тяжёлая тишина снова оседает на кухне. Я оглядываю свой безопасный, тихий, обычный дом и чувствую тяжесть того, как далеко он сейчас. Не только в милях. В мирах.

— Скажи им, — тихо говорю я. — Всё, что сможешь.

Майк кивает. — Скажу.

Я медленно вдыхаю, заставляя лёгкие работать. — И когда ты узнаешь что-нибудь, что угодно — ты скажешь мне.

— Конечно.

Я смотрю на свои руки, на лёгкую дрожь, которую не могу контролировать. Потому что я отказываюсь верить, что это конец того, что я могу сделать. — Когда ты вернёшься, мы придумаем новый план, Майк, — говорю я с большей уверенностью. — Мы вытащим его.

Он кивает. — Согласен. Он мой лучший друг, Эмма. Он так много для меня сделал и защищал меня. Я бы умер за него.

Я отворачиваюсь, вздыхая в кружку. — Надеюсь, тебе не придётся. — Мой телефон начинает вибрировать на стойке, и Хизер бросает на него взгляд.

— Я выйду в другую комнату, — тихо говорит она. — Ответь. — Она пододвигает телефон ко мне.

Экран уже горит. Мама. Я колеблюсь ровно настолько, чтобы подумать, не ответить ли. Затем отвечаю. — Привет, — говорю я, заставляя голос звучать нормально. Майк тепло улыбается мне, прежде чем присоединиться к Хизер в гостевой.

— О, милая, — выдыхает мама, облегчение разливается по линии. — Вот ты где. Я начала волноваться.

— Я в порядке, — быстро говорю я. — Обещаю. Я просто… мне нужно было несколько дней.

— Я знаю. Хизер держала меня в курсе, — мягко говорит она. — И я знаю, что ты пишешь каждое утро. Но сообщения — это не то же самое.

Я закрываю глаза и улыбаюсь вопреки себе. — Я знаю.

Пауза. — Ты на громкой связи, кстати, — вклинивается голос папы. — Твоя мать отказывается держать телефон как нормальный человек. Джессика, дай я подержу. Чёрт.

Я тихо смеюсь. — Привет, пап.

— Привет, малышка, — тепло говорит он. — Мы надеялись скоро услышать твой голос.

Я отхожу от стойки и направляюсь к раздвижной стеклянной двери. — Простите, я была немного… отстранённой.

— Ты никогда не должна за это извиняться, — говорит мама. — Мы просто хотели знать, что ты в порядке.

Я выхожу на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо. Океан сегодня шумный — беспокойный, бьющийся о скалы. Нова сразу бежит ко мне, виляя хвостом, и я приседаю, чтобы почесать её за ухом.

— Я в безопасности, — говорю я. — Просто разбираюсь с некоторыми трудностями с Джудом.

На том конце мягкая тишина. Мама говорит первой. — Что за трудности, дорогая?

Я смотрю на воду, на то, как волны продолжают разбиваться. — Он… борется, — осторожно говорю я. — С наркотиками. И он отделился от группы.

Мой папа выдыхает. — Ага. Я видел заголовки.

У меня скручивает живот. — Конечно, видел.

— Трудно не заметить, — мягко говорит он. — Мне жаль, Эмма-медвежонок.

Мама вздыхает. — Я говорила с Рейчел, знаешь. После того, как вы приезжали к ним с Джудом.

Мои пальцы замирают в шерсти Новы. — Правда?

— Она сказала, что это был прекрасный визит, — говорит мама. — Она и Аларик так боялись за него. — Её голос смягчается. — Так что… спасибо, милая. Что сделала это для них.

Что-то в груди разрывается. — Я просто хотела, чтобы он их увидел, — шепчу я. — Чтобы помнил, что его любят.

— Ты сделала хорошее дело, — говорит папа. — Даже если это не всё исправило. Зависимость — одна из самых тяжёлых вещей, за которой можно наблюдать у любимого человека.

Я тяжело сглатываю.

— Нам не нравится, что ты попала в больницу, — добавляет мама, беспокойство снова пробивается. — От тревоги, из всего. Ты принимаешь лекарства?

— Да, — говорю я. — Каждый день теперь. Обещаю.

— Хорошо, — твёрдо говорит она. — И не смей прекращать только потому, что думаешь, что должна быть «сильнее».

Я слабо улыбаюсь. — Не буду.

Нова прижимается к моей руке, и я сосредотачиваюсь на этом на секунду. У меня была относительно привилегированная и прекрасная жизнь, защищённая от травматического опыта. Некоторые становятся терапевтами, потому что пережили тяжёлые вещи, но не я. Я пошла на это в основном потому, что хочу дать другим мир, тем, кто страдает. Конечно, я борюсь с тревожным расстройством всю жизнь… но это не привело меня к этому. Люди заслуживают чувствовать себя в безопасности, быть увиденными и услышанными.

— Я люблю вас, — тихо говорю я. — Обоих.

— Мы любим тебя больше, — мгновенно отвечает папа.

— Я скоро приеду в гости, — добавляю я.

— Мы напомним тебе об этом, — говорит мама. — И, Эмма?

— Да?

— Будь нежна с собой.

Я киваю, хотя она не видит. — Постараюсь.

Когда звонок заканчивается, тишина возвращается. Я опускаюсь в одно из кресел на террасе, подтягивая колени к груди, и смотрю на океан. Небо теперь тяжело от облаков, полностью скрывающих солнце, предлагая приглушённую серость. Середина октября. Мой день рождения приближается. Двадцать пятое.

Моя мать, Джессика Истон, старается не давить слишком сильно, даже когда обеспокоена. Я представляю её художественную студию в Северной Калифорнии, с дорогими картинами и красивыми экспозициями, свет заливает большие окна. Мои руки — от неё. Моё восприятие. После того как я съехала, она с папой купили красивый дом там.

А мой отец, Энтони Истон — тёплая, мягкая душа, которая много смеётся. Он всегда умел задавать правильные вопросы. Профессор философии — это многое объясняет.

Я представляла свой день рождения иначе, это уж точно.

Я закрываю глаза, позволяя ветру спутать волосы, а волнам заполнить пространство, где его не хватает. Я думаю о том, как любовь может простираться через штаты, годы и боль — и всё равно не быть достаточной, чтобы удержать человека на месте.