ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я чувствую себя здесь таким, блядь, чужим. Адриана держит меня рядом, направляя рукой по спине, прижимаясь так, будто мы любовники, а не то, чем мы являемся на самом деле. Её губы касаются моего уха, когда она говорит. — Это теперь твоя жизнь, — тихо говорит она. — Могла бы сделать её хоть немного приятной, вместо того чтобы всё время ныть. Сколько раз мне это повторять?

Я выдыхаю через нос. — Ага. Наверное. — Смирение на вкус горько, но глотается легко, как таблетка, которая утихомирит боль. Так что к чёрту.

Алексей находит нас у бара, улыбка уже на месте. — Джуд, — говорит он, хлопая меня по плечу. — Как тебе машина?

— Она... отличная, — говорю я. — Спасибо.

Он усмехается шире и жестом приглашает нас следовать за ним. Мы движемся сквозь толпу, где я улавливаю обрывки разговоров. Имена, цифры и небрежные разговоры о деньгах и преступлениях, будто это что-то обыденное, как погода. Я вижу людей, у которых, кажется, больше денег и власти, чем у любого, с кем Нолан тусил в Штатах. Мы ступили на территорию, даже ему незнакомую. Это плохо.

Алексей останавливает нас перед тремя мужчинами. Все старше, безупречно выбриты, с глазами, от которых мне не по себе. Он, кажется, представляет меня на русском. Затем на чистом английском: — Моё новое вложение.

Слово бьёт меня в лицо.

Вложение.

Нолан подходит к нам, усмехаясь, как самодовольный мудак. Они улыбаются, поздравляя его, и говорят о будущих возможностях и возможных партнёрствах с различными нарко-маршрутами в Штатах. Нолан хвастается, сколько денег он отмыл через мои выступления, и Алексей одобрительно кивает. Он верит, что нашёл маленькую рыбку с приличным прудом. Но я вижу, что он просто уничтожит его.

— Джуд теперь сольный артист, — говорит Алексей, хлопая меня по спине.

Один из мужчин медленно улыбается. Его взгляд ползёт не только по Адриане, но и по проходящим мимо женщинам, будто он оценивает их. Это хуже, чем просто любование. Позвоночник Адрианы напрягается.

— Приятно, — говорит мужчина. — Меня зовут Влад. Я занимаюсь логистикой. Людьми, в основном.

Торговля людьми, подсказывает мой мозг.

Я сглатываю.

Господи. Мы реально в глубокой заднице.

Нолан продолжает говорить с ним, по-видимому, встревоженный тем, как Влад посмотрел на Адриану. В конце концов мужчины расходятся, оставляя нас с Адрианой наедине. Её рука скользит по моей руке. Влад заставил её нервничать, я вижу. Как бы она ни хотела думать, что она крутая сучка в этой индустрии, она всё ещё женщина. И это само по себе опасно в криминальном мире. И, кажется, ей только что напомнили об этом.

Мне нужен воздух. Или алкоголь. Лучше и то, и другое. Я отрываюсь, хватая напиток с проходящего подноса. Официантка молодая, почти не одета, с улыбкой такой отрепетированной, что я вижу себя в ней. У меня переворачивается желудок. Ещё один человек, вероятно, принадлежащий влиятельным мужчинам.

Основание массивной мраморной винтовой лестницы предлагает немного тишины, слава богу. Я ухожу туда, прислоняюсь к холодному камню, дыша через нос.

— Эй, — говорит Адриана позади меня. — Ты не можешь вот так исчезать. — Она подходит ближе.

Я тяжело вздыхаю.

— Расслабься, — добавляет она. — Эти парни… жуткие. — Она тянется ко мне, пальцы поправляют и теребят мой галстук. Моё тело реагирует прежде, чем мозг успевает остановить. Не счастье или желание, точно. Просто память. Привычка.

Я ненавижу это.

— Я в порядке, — говорю я слишком резко.

Её брови приподнимаются. — Ты не выглядишь в порядке.

Она всё равно подходит ближе, бёдра почти касаются моих. Я внезапно жалею, что ушёл в уединённое место. Слова Нолана эхом отдаются в голове, совершенно незваные.

Когда она хочет.

Моя хватка на бокале усиливается. — Я сказал, я в порядке, — повторяю я.

Её глаза изучают моё лицо долгое мгновение. Затем она фыркает, отступая на полдюйма. — Невероятно, — бормочет она. — У меня нет настроения, чтобы ты меня бесил. Никаких ссор сегодня, пожалуйста. Нолан не переставал трогать меня по пути сюда, и я бы предпочла не иметь с ним дела после этой вечеринки.

Я не отвечаю.

Над нами музыка нарастает, смех вырывается из какой-то громкой старой карги. Где-то в этом здании заключаются сделки, которые разрушат жизни и убьют людей. А я стою у подножия лестницы, одетый как версия себя, которую я не узнаю, и понимаю, насколько ужасным стал мой мир.

Я наконец осушаю напиток, не сводя глаз с этой женщиной передо мной. Кем-то, кто — ядовитая змея под своей красотой и духами. Она не даёт мне времени подумать, прежде чем её рука скользит в мою, таща меня обратно к толпе. Здесь музыка громче, бас бьёт по мрамору. Похоже, квартет больше не играет, его заменили колонки. Люди теперь ближе, их тела трутся друг о друга чувственно.

Она хватает ещё два напитка с проходящего подноса, протягивает один мне без спроса, уже на полпути к опустошению своего. — Пей, — говорит она.

Я пью. А затем я делаю это снова. И снова.

К чёрту.

Похоже, это мой новый жизненный девиз.

Если мероприятия, полные кристаллов и шёлка, — моя новая клетка, я могу перестать грызть прутья. Окси и алкоголь тёплые в крови, сглаживают всё, что обычно раздражает. Мысли начинают сливаться, реальность теряет хватку ровно настолько, чтобы немного успокоиться.

Теперь танцует ещё больше людей. Это не дико или безрассудно, как на концертах. Скорее контролируемое искушение— покачивающиеся тела и чопорный смех. Адриана прижимается ближе, её тело ложится к моему, будто всегда там и было. И в некотором смысле так и есть. Она была константой в моей жизни последние почти восемь грёбаных лет.

Её руки обвивают мою шею. Мой взгляд скользит и встречается с взглядом Нолана в нескольких футах. Он делает глоток напитка, глядя на меня так, будто проверяет, помню ли я, для чего я здесь. Я закрываю глаза на полсекунды и вздыхаю. Затем я делаю свою работу.

Мои руки ложатся на талию Адрианы. Она победоносно улыбается и двигается со мной в такт музыке. Я перестаю думать и заталкиваю всё внутрь, пока не остаётся ничего, кроме ритма, жара и онемения. Так легче… существовать без смысла.

Она запрокидывает голову, губы сначала касаются моей челюсти. Она проверяет меня, ждёт сопротивления.

Его нет. Поэтому, когда она целует меня, я не отстраняюсь. Я целую её в ответ. Комната слегка кружится. Музыка становится громче. Богатые преступники смеются, говорят и пьют вокруг нас. Её рот тёплый и достаточно знакомый. И где-то глубоко внутри голос шепчет, что я заслуживаю большего. Что я достоин лучшего. Её. Художницы из Сисайда.

Но я не слушаю. Я позволяю себе исчезнуть, потому что это лучший способ защитить её.

Москва проносится за тонированными стёклами полосами света и тени во время тихой поездки обратно в отель. Нолан сидит на переднем сиденье, расслабленный, одна рука свешивается на дверь. Мы с Адрианой сзади. Она прижалась к моему боку, тёплая и размякшая от алкоголя, её голова падает на моё плечо, пока машина плывёт вперёд. Её пальцы вырисовывают ленивые узоры на моём бедре.

Я смотрю прямо перед собой.

Она тихо напевает, довольная собой, и придвигается ближе. Её рука скользит выше. Я не останавливаю её. Я и не поощряю. Я слишком устал, чтобы выбирать.

Нолан смотрит на нас в зеркало заднего вида и смеётся. Реально смеётся. — Видишь? — довольно говорит он. — Вот о чём я говорю.

Я медленно моргаю. — Что.

— Счастье, — легко говорит он. — Ты действительно мог бы жить жизнью мечты, Джуд. Ты знаешь это, да? Деньги. Свобода. Красивая женщина, которая хочет тебя. Всё, что тебе нужно делать, — перестать бороться.

Слово счастье звучит так глупо из его уст. — Свобода?

Он фыркает. — Достаточно свободен, парень. У тебя всё ещё есть работа, конечно. Но у тебя всё хорошо.

Адриана хихикает и прижимается ближе, губы касаются моей челюсти. — Слышишь, детка? — шепчет она. — Тебе разрешено быть счастливым.

Моя голова кажется тяжёлой. Всё кажется. Я закрываю глаза на секунду, затем снова открываю. Я так привык жить на автопилоте для других, что редко чувствую себя присутствующим. Адриана так старалась избежать компании Нолана сегодня вечером, что приклеилась ко мне.

Нолан продолжает говорить. — Алексей хочет, чтобы мы приехали к нему в эти выходные, — небрежно добавляет он. — Хочет обсудить кое-что.

— Хорошо, — говорю я. Слово вылетает без усилий. Согласие — это легко, когда ты хронически истощён.

— Хорошо, — говорит Нолан. Он звучит удовлетворённо. Уверенно, даже. Более расслабленно, чем я видел его за долгое время. Будто всё наконец движется так, как он хочет. Он не видит, но когда я смотрю на него, стоящего рядом с теми другими мужчинами, я вижу домашнюю кошку, пытающуюся вписаться в стаю львов. И всё же они с Адрианой, кажется, изменили своё поведение с тех пор, как мы уехали из Штатов. Даже чуть-чуть. Я не совсем понимаю, что с этим делать.

Возможно, они пытаются стать новыми улучшенными версиями себя? Я сдерживаю смех при этой мысли.

Адриана бормочет что-то невнятное, её пальцы впиваются в ткань моего костюма.

Нолан усмехается, качая головой. — У неё была ночка, — говорит он с теплотой. Затем, усмехаясь, добавляет: — Я позже встречаюсь с одной из моих любимиц с утра. Должно быть весело.

— Бедная женщина, — бормочу я.

— Она хорошая девочка, — быстро отвечает он. — Она мне действительно нравится. В отличие от той, — добавляет он достаточно тихо, чтобы пьяная Адриана не услышала. — Она просто хороший трах.

Я не отвечаю.

Машина подъезжает к отелю, и швейцар уже движется, прежде чем мы полностью останавливаемся.

В лифте Нолан напевает себе под нос, пока пишет той женщине, явно в хорошем настроении. Когда мы добираемся до нашего этажа, он выходит первым, поправляя пиджак. — Хорошей ночи, — говорит он с подмигиванием.

Адриана снова смеётся, невнятно.

Я бормочу прощание.

Он исчезает в своём номере, оставляя нас стоять под мягким светом отеля. Как только его дверь закрывается, руки Адрианы снова на мне — хватают мой пиджак, тянут меня к нашей двери. Она возится с ручкой, всё ещё смеясь, всё ещё раздражающе пьяная.

Я закрываю за ней дверь, и она набрасывается на меня. Она не нежна, это не ново. Она просто заявляет права на то, что, по её мнению, уже её.

В спальне темно, только огни города заливают кровать размера «king-size». Адриана толкает меня назад, руки на моей груди. Её рот находит мой снова, на вкус как алкоголь. Её руки уже нетерпеливо тянут мой пиджак.

Я позволяю этому случиться. Таков девиз жизни теперь.

Она тихо смеётся, когда я спотыкаюсь, направляя меня к кровати. Я позволяю себе упасть, матрас прогибается достаточно сильно, чтобы комната наклонилась. Слишком много окси, слишком много водки. Блядь.

Она не включает свет, я не жалуюсь. Тьму легче терпеть в такие моменты. Она забирается на меня, город отражается в стекле за ней. Её волосы падают вперёд, скрывая лицо.

Её рот движется по моей шее, тело прижимается к моему. Она знает, что делает. Всегда знала. На секунду я думаю остаться неподвижным и позволить этому случиться. Позволить себе уплыть. Затем что-то во мне слегка ломается. Честно? Это уже просто смирение с когтями.

Я хватаю её за бёдра и притягиваю ближе, прижимаясь к движению, которое она уже начала, давая ей то, чего она ожидает. Моё тело реагирует, потому что тела глупы в этом смысле. Они настроены на рефлекс, а не на смысл.

Я смотрю мимо её плеча. Московский горизонт холодный, бесконечный и красивый. Где-то внизу люди смеются. Плачут. Живут жизнями, не тронутыми тем, что я сделал.

Она шепчет моё имя.

Оно больше не звучит как моё.

Ощущения сливаются — давление, тепло, движение. На этот раз я не уплываю. Я остаюсь достаточно приземлённым, чтобы участвовать, закончить это. Если это жизнь, в которой я застрял, я могу перестать притворяться, что я выше этого. Адриана в некотором смысле права. И всё же мой разум кричит…

Это не близость. Это анестезия.

Но вскоре моего костюма нет, и её платья тоже нет. Она двигается на мне, тяжело дыша, ногти впиваются в мою грудь. Я держу глаза открытыми. Если я закрою их, я могу увидеть не ту женщину — и это разрушит чары.

Она смещается, её вес полностью на моих бёдрах. Её пальцы находят пояс моих боксеров, стягивая их с привычной лёгкостью, которой я не помогаю. Я просто смотрю в окно, на бесконечную сетку огней. Голова кружится.

Я не двигаюсь. Я позволяю ей делать то, что она собирается делать.

Она опускается на меня, и вздох срывается с её губ, тёплый у моей щеки. Ощущение мгновенное и интенсивное, вырывая стон из моего горла вопреки мне самому. Мои бёдра непроизвольно дёргаются вверх, как бы я это ни ненавидел.

Вот оно. Глупая, базовая реакция.

Мои пальцы впиваются в мягкую плоть её бёдер, удерживая её, пока я наконец встречаю её собственными толчками. Облегчённый звук срывается с её губ. Она, наверное, счастлива, что я наконец отвечаю взаимностью.

Я сосредотачиваюсь на физических деталях. То, как её голова запрокидывается, открывая горло. Я наблюдаю за всем этим со стороны, даже когда моё собственное тело втягивается в течение. Я ненавижу себя и принимаю это дерьмо одновременно. Я, блядь, противоречие. Моя собственная потребность нарастает, и я притягиваю её сильнее на себя, заставляя себя глубже.

Я так тебя ненавижу. Я ненавижу это.

— Джуд, — выдыхает она, её ритм ломается.

Блядь, не произноси моё грёбаное имя. Оно звучит неправильно на твоём языке.

Я не отвечаю. Я просто смотрю, как она разваливается на части. Я поддаюсь чистому, бессмысленному ощущению. Я стараюсь не думать о другом голосе.

О более мягком, более сладком.

Том, который делает моё имя мелодией.

Когда всё заканчивается, она падает на меня, удовлетворённая, её дыхание замедляется. Я не двигаюсь. И где-то глубоко внутри меня, похороненное под наркотиками, шумом и смирением, жестокая правда бьёт меня в лицо:

Вот что значит выживать здесь. Не жить... просто терпеть.