ДЖУД ГРЕЙВЗ

Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.

Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.

Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.

Я наклоняюсь к ней, понижая голос. — Ты в порядке?

Она слишком быстро кивает. — Ага.

Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.

Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. — Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, — тихо говорит он.

Я безучастно смотрю в пустоту. — Звучит увлекательно.

Его глаза на мгновение мелькают ко мне. — Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.

Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.

Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и Нико смогли восстановить с флешки Нолана, спасает мою задницу.

Я сижу и слушаю, как незнакомцы объясняют моё насилие через юридическую терминологию, пока моё колено бесконтрольно подпрыгивает под столом. Это похоже на просмотр вскрытия моей собственной жизни.

Время от времени я засовываю руку в волосы и смотрю на Эмму, просто чтобы заземлиться. Потому что часть меня всё ещё ждёт, что кто-то просто встанет и скажет это.

Монстр. Убийца. Психопат. Трус. Демон.

Эмма даёт показания лишь недолго. Леви тщательно подготовил её заранее, сказав отвечать кратко, но слышать её голос заставляет моё сердце болеть.

— Да, — тихо говорит она, когда её спрашивают о контроле Нолана над нашей средой. Её пальцы нервно переплетаются на коленях, прежде чем она заставляет себя продолжить. — Нолан контролировал каждый аспект жизни Джуда. Я видела, как Джуд боялся Нолана. — Она замолкает. — Он был убийцей. И много кому угрожал.

В комнате тихо, пока мы слушаем. Адела упомянула, что лучше всего будет представить всё так, чтобы Нолан был ответственен за все убийства, которые я совершил в Штатах. А когда он стал небрежным и разозлил Алексея в Москве, его убили. А затем меня забрали как его новое ценное достояние.

Нолан — мёртвый козёл отпущения.

Эмма сглатывает. — Мне было слишком страшно говорить. Потому что Нолан знал, кто я, и мог убить меня. Джуд защитил нас, уехав с ними в Россию. Но я… — она замолкает. — Я не могла отпустить его. Поэтому мы отправились искать его, не подозревая, что Алексей хуже, чем Нолан когда-либо был.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет весь зал замереть.

Я опускаю взгляд, челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.

Позже вызывают Аделу, она держится с той же уверенностью, что и всегда. Рэйф смотрит на неё всё время, его пальцы медленно барабанят по бедру, пока она говорит.

Восстановленные файлы представляются постепенно. Имя Влада всплывает снова и снова в документации, каждое упоминание уводит зал суда всё дальше от нарратива, который изначально построили СМИ вокруг меня. Потому что внезапно это уже не о музыканте, публично срывающемся.

Это о системе, построенной на принуждении, убийствах, шантаже и психологическом доминировании. Алексей перестаёт быть мёртвым преступником в заголовке и становится тем, кем он был на самом деле:

архитектором.

Роль Нолана тщательно перестраивается в рамках этой структуры. Не невиновный. Но манипулируемый, нестабильный, используемый как оружие, когда полезен, и отбрасываемый, когда необходимо. Человек, сформированный как посредник и щит, пока Алексей сохранял дистанцию от прямого разоблачения.

Я смотрю на свои руки, пока юридический язык оборачивается вокруг мёртвых. Затем Адела говорит то, что снова меняет всю комнату.

— Есть ещё одно доказательство, — спокойно говорит она.

Леви наклоняет подбородок, поворачиваясь, чтобы взять что-то у Майка. Его телефон.

Я прищуриваюсь на него, когда Леви подходит к трибуне. — Что это? — спрашиваю я.

Майк просто вздыхает, его голубые глаза опускаются к полу. — Прости, что скрывал это от тебя.

Я наклоняю голову. — Что ты…

— Это было восстановлено до столкновения, — говорит Леви, его взгляд сталкивается со взглядом Майка. — Частная запись от человека, который теперь мёртв.

Я замираю.

Нет. Не может быть.

Статический треск, мягко проходящий через динамики зала суда, заставляет что-то холодное медленно скользить по позвоночнику. Никто не двигается и даже, кажется, не дышит. Через комнату репортёры застыли над блокнотами.

Затем голос Майка прорезает статику. — Когда будешь готова, Адри.

Звук причиняет мне боль. Потому что, зная его, он уже знал, что этот разговор будет преследовать его вечно.

Затем слышно дыхание Адрианы. Один дрожащий вдох. — Я не совсем знаю, с чего начать, — мягко говорит она. — Думаю, честность — хорошее начало.

Ужасная боль медленно распускается в груди. Зал суда остаётся в мёртвой тишине.

— Я знаю, что умру, — продолжает она через мгновение, и несколько человек вздрагивают от жестокости. — Либо сейчас, пытаясь сбежать от Алексея… либо через много лет, пытаясь сбежать от собственного разума.

Я смотрю вперёд, не моргая.

— На записи… она попросила меня записать это, — тихо говорит Майк где-то в аудиозаписи, его голос мягкий. — Просто скажи всё, что нужно сказать.

Адриана издаёт слабый смех, но в нём нет юмора. — Боже. В этом и проблема, да? Слишком много нужно сказать.

Бумага шелестит где-то позади, прежде чем тишина снова поглощает комнату.

— Я встретила Нолана, когда мне было пятнадцать, — говорит она. — Сначала я думала, что он гениален. Он заставил меня чувствовать себя избранной. Он сказал, что сделает меня звездой. — Её голос слегка срывается на последнем слове, прежде чем снова выравнивается. — Я доверилась ему. Но после того, как я должна была встретиться с кем-то на прослушивание озвучки, у меня была ночь, которую я до сих пор не могу ясно вспомнить. Я проснулась рядом с ним в постели в каком-то отеле. Он сказал, что снял нас во время сексуальных действий.

Она замолкает.

— Мы можем остановиться, — шепчет Майк на записи.

— Нет, всё в порядке, — Адриана берёт себя в руки. — После этого я слишком боялась сказать ему нет. Он сказал, что никто никогда не отнесётся ко мне серьёзно, если увидит, что я… шлюха.

Эмма опускает взгляд позади меня.

Я не могу.

Я физически не могу отвести взгляд от динамиков.

— Нолан насиловал меня годами, — тихо продолжает Адриана. — Контролировал всё. Мою карьеру. Моё тело. Мои отношения. То, как я думала. То, как я видела себя. — Пауза. — В конце концов, я перестала понимать разницу между выживанием и жестокостью.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

— А затем в это вошёл Джуд.

Кажется, весь зал обостряется вокруг моего имени. Мой пульс начинает бешено колотиться в ушах.

Адриана дрожаще выдыхает через динамики, прежде чем продолжить. — Он был младше меня. Яркий таким образом, что иногда злил, просто глядя на него. — Снова слабый смех. — Один из тех людей, в ком всё ещё оставалась мягкость. Моей ролью была быть его пиарщицей и девушкой. Держать его в узде. И, конечно, я сразу ухватилась за него. Он был красивым, добрым, и в нём был свет. Как я могла не тянуться к этому, когда всё остальное было дерьмом?

Слёзы начинают жечь за глазами. Я прижимаю большой палец к краю ладони под столом, заземляясь от внезапного головокружения, угрожающего утянуть меня вниз.

— И Нолан ненавидел это, — мягко говорит она. — Он ненавидел любого, кто был достаточно нетронутым, чтобы напомнить ему, кем он стал. В индустрии так много мудаков, которые берут кого-то с головой, полной мечтаний, и, блядь, топчут их. Я помогала разрушать очень хорошего человека, — говорит она без колебаний. — И как Нолан насиловал меня годами… я насиловала Джуда. Я причиняла ему боль, потому что мне было больно, и потому что Нолан научил меня, что любовь — это собственность, унижение и власть. После плохого дня я забирала у него, потому что не могла вынести ничего другого. — Её дыхание слегка сбивается. — Я взяла мальчика с красивым сердцем и помогала вырывать из него куски, пока он не перестал улыбаться.

Хизер тихо ломается где-то позади. Звук крошечный и едва слышен. Но он проходит прямо сквозь меня.

— Я смотрела, как Нолан манипулировал им годами, — продолжает Адриана. — Смотрела, как Алексей заливал чёрнила в остатки его яркой души. — Её голос понижается, слегка дрожит. — И к тому времени, как мы оказались в плену вместе после смерти Нолана… я думаю, часть Джуда уже верила, что заслуживает этого. Его так сильно ранили, что это стало просто жизнью.

Моя челюсть сжимается так сильно, что боль отдаёт в виски.

Рука Эммы медленно отходит ото рта и ложится на грудь, будто она физически не может дышать.

Адриана замолкает на несколько долгих секунд. — Были ночи, когда Алексей причинял ему боль, просто чтобы доказать, что может.

Мой желудок скручивается от кошмара, которым стала моя жизнь.

— Он угрожал женщинам, которых Джуд любил. Угрожал продать их и отправить к Владу. Включая меня. — Её дыхание становится неровным. — И каждый раз Джуд ломал себя, пытаясь защитить нас. — Безрадостный смех. — Зачем он вообще хотел защищать меня? Пощадить меня от страданий? Потому что он, блядь, хороший. Он х — хороший.

Федеральный прокурор через комнату полностью опускает взгляд. Никто больше не пишет заметки. Зал суда стал могилой.

— Было всего несколько раз, когда Джуд физически причинял кому-то боль напрямую под Алексеем, — осторожно говорит Адриана. — И каждый раз это происходило под угрозой. И страхом. — Её голос слегка обостряется сквозь истощение. — Он не был психопатом. Он был в ужасе и пытался уберечь других от страданий. Он всегда так делал.

Майк шмыгает носом позади, протягивая руку, чтобы крепко сжать моё плечо. Я кладу свою руку поверх его на мгновение, прежде чем он мягко убирает её.

Слёзы наконец проливаются, несмотря на все попытки остановить их. Я яростно вытираю их, прежде чем сдаюсь, когда новые следуют сразу. Адела сказала мне, что так они вытащат меня из этого, ещё в больнице. Но я не знал, что это часть этого. Что последний грёбаный подарок Адрианы мне был не насилием. Это была свобода.

Затем Адриана продолжает. — Джуд Грейвз — одна из самых ярких звёзд, которых я когда-либо знала.

Предложение попадает так сильно в грудь, что физически больно.

— У него красивое сердце и душа. И моральный хребет, который сбивал меня с толку. Я причиняла ему так много боли, а он никогда не причинял мне боль в ответ, — она фыркает в неверии. — Такие люди, как Алексей, разрушают такие вещи, потому что не могут смотреть на что-то чистое, не желая испортить это.

Дыхание Эммы слышно позади.

Я опускаю голову, прижимая костяшки ко рту, пока мои плечи начинают дрожать, несмотря на все попытки контролировать это.

Затем Адриана продолжает говорить. — Однажды ночью Алексей даже продал тело Джуда.

Зал суда замирает ещё больше, если это вообще возможно. И моё зрение расплывается. Я ухожу внутрь себя. Из всего насилия это, блядь, самое болезненное. Я всегда мог убить Адриану, если бы действительно захотел. Но Хенрик? Я не мог. Я был беспомощен.

— Он передал Джуда мужчине по имени Хенрик на вечер, потому что Джуд ослушался его ранее на той неделе. — Её голос тоже дрожит. — Я помню, как он вернулся, повреждённый и под наркотиками. Он едва мог говорить. Или ходить. Им пришлось его вносить.

Эмма всхлипывает позади, наконец слыша жестокую реальность этого.

— О боже, — шепчет Хизер где-то позади.

Я закрываю глаза. Я не могу перестать трястись.

— Я не могла помочь ему, — разбито говорит Адриана через динамики. — Я просто сидела с ним, пока он плакал о том, что его использовали, как и я. — Последнюю фразу она говорит горько, будто ненавидит себя.

Стыд в её голосе почти невыносим для слуха.

— Думаю, тогда я поняла, что во мне не осталось достаточно, чтобы пережить это.

Тишина обрушивается на зал суда.

Адриана дрожаще вдыхает в последний раз, прежде чем продолжить мягче. — Я взяла флешку Нолана после того, как Алексей убил его. Я спрятала её, потому что кто-то должен был сказать правду в конце концов. — Пауза. — Даже если для меня было слишком поздно.

Моя грудь болит так сильно теперь, что я искренне волнуюсь, не потеряю ли я сознание.

— Если Джуд переживёт это… — Её голос снова дрожит, переходя в лёгкие рыдания. — Пожалуйста, не позволяйте людям превращать его в монстра, которым они заставляли его притворяться.

И вот так запись заканчивается.

Статика снова заполняет зал суда, и никто не говорит.

Эмма открыто плачет позади, одна рука закрывает рот. Рядом с ней Майк дрожаще выдыхает сквозь собственные слёзы. Голова Хизер лежит на его плече, глаза красные, она смотрит на меня с такой любовью.

Рэйф остаётся совершенно неподвижным, а глаза Аделы влажные.

И я сижу там, беззвучно разваливаясь под люминесцентным светом зала суда, пока мёртвые наконец говорят за меня правду.