ДЖУД ГРЕЙВЗ

Две недели спустя

Я искренне не думал, что когда-нибудь вернусь в Штаты. Нью-Йорк не погребён под жестокими метелями, дымом, кровью или горящими особняками. Но как только внедорожник въезжает в Нижний Манхэттен под серым зимним небом, меня всё равно тошнит.

Я прибываю в место, которое уже знает моё имя. Которое видело меня избитым, злым, пьяным и, блядь, обдолбанным. Я бы солгал, если бы сказал, что моё сердце не колотится, а ладони не потеют. Как я вообще смогу посещать любой большой город, который когда-то знал моего призрака? Как я буду функционировать где-либо, когда всё, о чём я смогу думать, — это то, как годами мне было плевать, живу я или умру?

Как я буду жить после этого?

Чёрт, я пытался покончить с собой в Нью-Йорке по крайней мере дважды, насколько я помню.

Эмма сидит рядом на заднем сиденье, тихая под тёмным шерстяным пальто, накинутым на плечи. Её рёбра всё ещё заживают, и каждая кочка на дороге заставляет напряжение мелькать на её лице, как бы осторожно водитель ни двигался в пробке. Теперь она скрывает это лучше. Лучше, чем в первые дни после пробуждения.

Но я замечаю всё в ней теперь, потому что не могу перестать смотреть на неё. Я не извращенец, но я не могу не вглядываться в лицо, которое когда-то был обусловлен бояться и ненавидеть. Иногда я боюсь, что проснусь и снова почувствую этот ад. Так что, возможно, я одержим её лицом, потому что никогда не хочу снова забыть её.

С тех пор как она очнулась в Москве, она стала немного другой. В ней меньше… солнечного света. Я ненавижу себя за то, что лишил её этого света, который так люблю. Но я тоже стал другим. Хотя я стараюсь изо всех сил, чтобы с ней всё было в порядке.

Моя рука лежит поверх её, большой палец легко гладит её костяшки, пока город размытое изображение за тонированными стеклами. Её пальцы слабо сжимаются в ответ на мои. Это крошечное движение достаточно, чтобы я продолжал дышать. Она успокаивает меня, потому что знает, что я сейчас тревожный комок.

Напротив нас работает Леви. Его телефон светится в одной руке, пока другая методично перелистывает стопку распечатанных документов, прижатых к колену. Каждые несколько минут на его экране загорается ещё одно сообщение, и он отвечает без колебаний, спокойный и собранный в своём угольном пальто. Ничто не выводит этого человека из себя. Даже тот факт, что убийца сидит напротив него. Но, полагаю, он привык к такому.

— Мы войдём через частный вход, — говорит Леви, не поднимая глаз. — Никаких заявлений и реакций. Не вступайте в контакт с прессой, если они каким-то образом прорвут периметр. Поняли?

Рэйф тихо фыркает с сидений позади. — Ты говоришь это так, будто Грейвз здесь не выглядит так, что один плохой вопрос отделяет его от того, чтобы откусить кому-то лицо.

— Рэйф, — устало бормочет Адела рядом.

— Что? Я пытаюсь поднять настроение.

— Ты физически неспособен читать комнату.

— Я читаю её прекрасно, — легко отвечает он. — Я просто предпочитаю быть мудаком.

Плечи Эммы слабо трясутся от смеха рядом, и звук заставляет уголок моих губ дёрнуться.

Я мельком оглядываюсь. Рэйф выглядит намного лучше, чем в Москве, хотя повязка всё ещё исчезает под воротником его чёрной рубашки у плеча и шеи. Адела сидит, прижавшись к его боку, одна нога поджата под неё на сиденье. Её синяки теперь побледнели до жёлтого.

Хизер, Майк, Ками и Финник следуют во внедорожнике позади. Майку разрешили путешествовать только четыре дня назад. Хизер чуть не подралась с врачами из-за этого, несмотря на то что она спала, свернувшись у его больничной койки каждую ночь.

Воспоминание почти вызывает у меня полноценную улыбку на этот раз. Затем впереди появляется здание суда, и каждая мысль в моей голове затихает. Большие баррикады выстроены вдоль тротуаров, несмотря на ранний час. Телевизионные фургоны стоят через улицу, как хищники, ожидающие под зимними облаками, спутниковые тарелки направлены на ступени суда, а укутанные репортёры толпятся за пределами ограждённого периметра. Даже отсюда я чувствую давление общественного внимания. Я никогда особо не заботился о нём, должен сказать. Но особенно теперь, когда все, вероятно, ненавидят меня.

Леви наконец опускает бумаги с колен. — Они знают, что вы прибыли в Нью-Йорк вчера, — ровно говорит он. — Но они не знают, где вы остановились, и я бы хотел, чтобы так и осталось.

Эмма слегка двигается рядом. — Насколько всё плохо в интернете?

Выражение Леви почти не меняется. — Разделено.

Моя челюсть сжимается, когда внедорожник замедляется под въездным пандусом. Разделено значит, что некоторые люди думают, что я выжил. А другие, вероятно, считают, что я заслуживаю смерти. Я смотрю сквозь лобовое стекло, когда ворота безопасности начинают открываться перед нами.

— Ты на суде не из-за того, что тебя насиловали, — внезапно говорит Леви, его голос тише теперь. — Ты на суде не из-за того, что пережил плен, — продолжает он. — Ты на суде не из-за того, что с тобой делали психологически годами, принуждения и пытки.

Моё горло сжимается.

— Однако, — осторожно говорит Леви, его голубые глаза остры, — тебя абсолютно судят за это. И мне жаль, через что ты прошёл, парень. Правда.

Внедорожник полностью заезжает под землю, подальше от камер, шума и общественных спекуляций. Бетонные стены сменяют огни города, и ворота закрываются за нами. На мгновение никто не двигается. Затем рука Эммы крепче сжимается в моей. Я смотрю на неё и вижу, что она уже смотрит на меня.

— Мы в порядке, — мягко шепчет она.

Слова вызывают у меня тошноту.

Леви открывает свою дверь первым. — Идём, — говорит он. И вот так выживание заканчивается, и последствия начинаются.

В приватной комнате ожидания за пределами зала суда пахнет горелым кофе. Я сижу у дальней стены рядом с Эммой, локти на коленях, истощение проходит через моё тело. Мои синяки почти исчезли, но костяшки всё ещё расходятся, когда я слишком сильно сгибаю руки.

Телевизор, установленный беззвучно в углу, показывает новостные кадры, пока субтитры ползут под говорящими головами.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ С ТОРГОВЛЕЙ ЛЮДЬМИ РАСКРЫТЫ.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

СВЯЗИ С РУССКОЙ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ.

Одно изображение появляется на экране на мгновение, затем снова меняется слишком быстро, чтобы я успел его полностью осознать. Но я уже знаю, какое изображение они используют чаще всего.

Белая маска, забрызганная кровью.

У меня скручивает живот, и Эмма, должно быть, сразу замечает изменение во мне. Её рука мягко ложится на мою руку под рукавом пальто, заземляя меня до того, как я снова ухожу слишком глубоко в свои мысли.

Через комнату Леви стоит у окон, тихо разговаривая с другим адвокатом, перелистывая юридические документы. Наблюдать за его работой — как смотреть, как кто-то медленно разбирает бомбу руками нейрохирурга. Он невероятен.

Хизер заходит несколько минут спустя, неся кофе вместе с Майком, который всё ещё двигается осторожно.

— Ты снова выглядишь убийственно, — небрежно говорит мне Майк, опускаясь в кресло рядом со мной.

— Я в здании суда.

— Справедливо.

Хизер протягивает Эмме напиток, прежде чем осторожно сесть рядом с ним. — Ты не ел.

— Я завтракал.

— Ты съел три куска тоста.

— Этого достаточно.

— Нет, недостаточно.

Эмма закатывает глаза, и я не могу сдержать усмешку от того, как мило это выглядит.

Затем Леви возвращается, атмосфера меняется, когда он смотрит на меня. — Они пытаются оспорить концепцию принуждения, — говорит он.

Майк откидывается назад с тихим ругательством.

Леви спокойно продолжает. — Это означает, что текущая стратегия обвинения сильно зависит от управления восприятием.

Я уже знаю, что это значит. Они хотят, чтобы я выглядел опасным, как человек, который добровольно убивал этих людей.

Взгляд Леви останавливается прямо на мне. — Публичная версия тебя сейчас разделена между жертвой и соучастником.

Господи. Вот в чём настоящий ужас всего этого, да? Не в том, во что Нолан и Алексей превратили меня. А в том, что ублюдок убедил мир, что я выбрал им стать.

— Сегодня, — ровно говорит он, — мы начинаем разрушать версию тебя, в которую их научили верить. Ты готов?

Я тяжело сглатываю, сжимая руку Эммы. — Да.

Номер отеля слишком тих после суда. Это не совсем мирная тишина. Нас допрашивали и анализировали весь день грёбаные мудаки, которые понятия не имеют, что такое настоящие страдания.

Окна от пола до потолка выходят на Манхэттен, сияющий золотом и белым под зимним небом, фары машин мелькают на улицах далеко внизу, а снег лениво кружится между зданиями. Где-то вдалеке сирены слабо эхом отдаются по городу. Несмотря на безумную суету здесь… я люблю это.

Эмма сидит у края кровати, одно из отельных одеял свободно обёрнуто вокруг её плеч, телефон светится в её руках, пока телевизор тихо играет на заднем плане.

Я стою у маленького столика у балконных дверей, пролистывая сообщения, на которые всё ещё не знаю, как ответить.

Мама: Мы любим тебя. Пожалуйста, помни это.

Папа: Что бы ни случилось, мы здесь.

Фото от Ванессы следует ниже. Моя младшая сестра сидит на заднем крыльце с мамой, скрестив ноги, в одной из моих старых толстовок Dissonance, держит самодельный плакат с надписью:

«Ты мудак, но ты мой мудак. Возвращайся домой».

Несмотря на всё, смех вырывается из меня.

Эмма поднимает взгляд. — Твоя семья?

Я киваю раз. — Ага.

— Как они?

Я смотрю на экран ещё секунду, прежде чем заблокировать телефон. — Пытаются не паниковать, думаю.

Она слабо улыбается, прежде чем снова перевести внимание на свои сообщения. — Мои родители всё спрашивают, ем ли я.

— Представляю, я навсегда травмировал твою маму, когда ты отправила ей фото тех подгоревших блинов, — шепчу я с усмешкой. — Она сказала, что я никогда не буду главным поваром в доме.

— М-м. — Её большой палец рассеянно прокручивает. — Моя мама угрожала прилететь сюда, если я не отвечу в течение часа.

— Она бы прекрасно вписалась в компанию Хизер.

Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.

Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.

Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.

Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.

Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.

Затем внезапно канал меняется.

Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.

Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».

Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.

К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.

Паника хватает меня мгновенно. — Эм?

Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.

Нова.

Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.

— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

— Прости, — дрожаще шепчет она.

— За то, что скучаешь по своей собаке?

Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.

А я?

Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.

Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.

Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.

Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас — всё, что осталось.