*Люба*

Сергей вышел от меня в шесть сорок утра. Осторожно. Огородами. Как партизан. Но потом мне доложат, что в шесть сорок две его увидела Валюха, вышедшая за укропом. В шесть сорок пять — Галюся, у которой внезапно и очень своевременно кончилась соль. В семь ноль-ноль информация была на лавочке у магазина. К восьми, я подозреваю, о нас знал районный центр, к обеду — область, а к вечеру вопрос могли поднять на федеральном уровне.

Скорость распространения данных в Гусиновке — это то, чему могли бы поучиться все мои бывшие маркетологи. Бесплатно, без интернета, точность — девяносто восемь процентов. Оставшиеся два процента — художественные преувеличения, улучшающие сюжет.

Валюха с Галюсей явились на работу к девяти, с лицами… Ох, с какими лицами. Так выглядят люди, выигравшие в лотерею, но обещавшие не хвастаться.

— Доброе утречко, Любовь Петровна, — пропела Валюха, надевая перчатки с медлительностью актрисы МХАТа. — Как спалось? Как нога?

— Спасибо. Нормально.

— Нога, я спрашиваю, как? — Валюха сделала паузу. — А то вчерась ливень такой был. Скользко. Падают люди. А потом их носют. На руках. Через всю межу носют.

— К вопросу о меже, — подхватила Галюся, перебирая рассаду с невинностью первоклассницы. — А что это Семёныч утром от тебя огородами шёл? Такой... умиротворённый. Я его двадцать лет знаю — он так с рыбалки не ходил. А тут идёт, улыбается. Морковку мою потоптал и извинился. Извинился, Люба! Семёныч!

— Он приходил, — сказала я ровно, — по вопросу межевания.

Пауза. Две пары глаз уставились на меня, как рентген и УЗИ.

— Всю ночь межевались? — уточнила Галюся. — Это ж какие у вас границы сложные.

— Смежные, — буркнула я и почувствовала, как краснею. Сорок два года. Три салона красоты. Развод, банкротство, налоговые проверки. Краснею перед двумя женщинами в платках, как школьница у доски.

— Смежные! — восхитилась Валюха. — Галюсь, слыхала? Смежные у них! — И вдруг обе бросили рассаду, подошли и обняли меня с двух сторон, пахнущие укропом и сердечными каплями. — Ну наконец-то, дурёха. Двадцать лет ждали. Всей деревней.

И вот тут я, кажется, шмыгнула носом. Совсем чуть-чуть. По-рабочему.

К обеду меня ждало испытание посерьёзнее: магазин. Я вошла — и лавочка у входа замолчала. Вся. Демонстративно. Так замолкают только в деревне: с многоточием, вздохами и переглядываниями, которые громче любого крика.

— Здравствуйте, — сказала я в звенящую тишину.

— Здравствуй, Любушка, — елейно отозвалась баб Нюра. — Хлебушка тебе? Бери два. Тебе теперь на двоих запасаться-то.

Лавочка отозвалась смешками, только не злыми, а довольными. Митяй стучал палкой и хрипел:

— Нюрка! Ведомость неси!

Я гордо купила хлеб. Один. Из принципа. И уже на выходе столкнулась с Сергеем — он входил, спокойный, как танк.

— Семёныч! — закричала лавочка хором. — Ну чё?!

Я замерла. Вот сейчас. Сейчас он скажет «ничего», или «не ваше дело», или отшутится, и мы продолжим играть в конспирацию, у которой рейтинг доверия ниже, чем у прогноза погоды.

Сергей обвёл лавочку взглядом. Посмотрел на меня. На хлеб. Снова на лавочку.

— Пусть знают, — сказал он и сделал шаг вплотную.

Два слова. Всего два слова, произнесённых спокойно, на всю улицу, при всём честном народе. И у меня внутри что-то ёкнуло и встало на место — как позвонок у хорошего костоправа. Больно, громко и сразу легче дышать.

— Конопля, — прошипела я. — Мы же договаривались!

— Мы договаривались без обязательств, — невозмутимо ответил он, забирая у меня хлеб. — Про военную тайну в договоре не было ни слова. Читай документы внимательнее, Гусева. Ты же у нас бизнес-леди.