*Сергей*

Я жарил яичницу на её кухне и чувствовал спиной, как она паникует.

Она думает, что умеет прятать. Ага, конечно. У Любы Гусевой, когда она боится, подбородок идёт вверх, как флаг на флагштоке. Сейчас подбородок стоял по стойке «смирно» и, кажется, отдавал честь.

Она сидела за столом в моей второй рубашке — первую, порванную, торжественно захоронили — и крутила в руках кружку. Кружку с надписью «Любимой тёте». Глафирину. Что-то в этом было правильное — что мы сидим на её кухне, под её наличниками, и Глафира, старая сводница, наверняка смотрит откуда-то сверху и потирает руки. Она мне, между прочим, каждый год при встрече говорила: «Дурак ты, Серёжка. Хороший, но дурак». Диагност была от бога.

— Люб, — сказал я, ставя перед ней тарелку. — Давай без обязательств.

Она поперхнулась чаем.

— Что?

— Ну, без этого всего, — я сел напротив с самым честным лицом, на которое способен. — Без «что это было», «что мы теперь друг другу» и «куда это движется». Просто... разберёмся, что между нами. Спокойно. Без спешки. Мы же взрослые люди.

Расчёт был простой, как грабли. Скажи ей сейчас «выходи за меня» — и она рванёт отсюда так, что чемодан догонять будет отдельной маршруткой. Эта женщина только что обожглась о восемнадцать лет брака. К ней сейчас с серьёзными намерениями — как к пуганой лошади с петардой. А вот «без обязательств» — это безопасно. В «без обязательств» она зайдёт сама. А там посмотрим. Силки, Митяя, работают мягко.

— А, — сказала она, и я увидел, как её отпускает. Плечи опустились на сантиметр. Подбородок — на два. — Да. Разумно. Мы взрослые люди.

— Абсолютно взрослые.

— Никаких обязательств.

— Никаких.

— То есть каждый живёт своей жизнью, — уточнила она, тыкая вилкой в яичницу, — просто иногда мы...

— Соседствуем, — подсказал я. — Углублённо.

— Углублённо соседствуем, — повторила она. — Господи. Формулировочка-то какая. Хоть в устав вноси.

Мы врали. Оба. Синхронно, вдохновенно и абсолютно неубедительно. Я уже прикидывал, в какой банке из-под леденцов лежит бабушкино кольцо. Кажется, в жестяной, на верхней полке, за гвоздями. А у неё в глазах, когда она думала, что я не вижу, читалось такое «без обязательств», что хоть сейчас в ЗАГС — под конвоем и с оркестром.

Но правила игры есть правила игры.

— Ещё условие, — сказала она, наставив на меня вилку. — Война не отменяется. Официально мы враги. Если завтра твои гуси полезут в мою теплицу...

— Люба. Побойся бога. После вчерашнего?

— Особенно после вчерашнего! — подбородок опять пошёл вверх. — Никаких поблажек по... — она замялась, — по смежным обстоятельствам! Село не должно ничего знать. Не хватало мне ещё, чтобы Валюха с Галюсей... Ты чего улыбаешься?

— Ничего, — сказал я, улыбаясь. — Просто прикидываю, сколько у нас времени до того, как село всё узнает.

— Мы будем осторожны!

— Ага. — Я допил чай. — Люб, ты в деревне. Тут узнают о новостях раньше, чем они происходят. Нюра, я подозреваю, уже вчера вечером знала, чем у нас ливень кончится. По направлению ветра определила.

— Не каркай, Конопля. Мы — взрослые, осторожные, никому не обязанные люди.

Как показало ближайшее утро, из четырёх слов правдой оказалось только «люди». И то с натяжкой.